Григорий Терещенко - Медсанбат

Кто как мог, зааплодировали.

Когда вечером Шевченко зашел к девчатам, чтобы увидеть Аленку, он застал там Бочкову, Лебедь и Широкую. Полина Бочкова сидела заплаканная и на приветствие не ответила. Павел хотел ее утешить, но умолк под взглядом Людмилы Лебедь.

— Полинка, ну почто так, — успокаивала ее Широкая. — Может, в другой медсанбат попал, мы же принимаем раненых из других частей. Верно ведь я говорю?

— Не надо меня уговаривать! Погиб он, погиб! И еще скрывают. Зачем это? Зачем?

Людмила накапала каких-то капель и протянула ей. Но Полина взяла и швырнула стакан в дверь. Он разбился вдребезги.

— Если бы погиб, вам, наверное, официально сообщили бы, — вмешался Павел и словно подлил масла в огонь.

— Он был лучше. Лучше всех вас! Он не прятался по медсанбатам! Вы живы, а его уже нет!

— Полина! — попыталась остановить ее Лебедь.

— Что — Полина?! — И посмотрела на нее пустыми глазами. — Не правда, а? Один на передовой, а другие...

— Каждый на фронте делает свое дело, — перебила Полину Людмила.

Павел стоял ошарашенный, словно он был виновен в гибели старшего лейтенанта Бочкова.

Людмила кивнула Шевченко — мол, лучше вам уйти, мало ли что сгоряча может наговорить убитая горем женщина. Муж ведь погиб.

Вдруг Полина вскочила и, размазывая слезы, выбежала из комнаты. За ней бросилась было Широкая, но ее остановила Людмила.

— Пусть побудет одна. Такое горе не утешишь! Правильно говорит народная пословица: горе — что море: ни переплыть, ни перейти. — Повернулась к Шевченко:— Вы на Полину не обижайтесь, товарищ лейтенант! Позавчера это случилось. От нее хотели скрыть, как-то подготовить, мол, ранен, в другой медсанбат угодил, да один сержант из штаба дивизии проговорился. Раненый тут у нас, в терапии лежит.

«Да что же это такое?! — хотелось крикнуть Шевченко. — Что, я по своей воле здесь? Каждый же день на передовой бываю!»

Он почувствовал себя каким-то растоптанным, оплеванным. Им овладела гнетущая грусть. В груди что-то заледенело, застряло тупое и жесткое, мешавшее ему высказаться. Девушки тоже молчали, потом Людмила попыталась как-то разрядить обстановку:

— Напрасно она на вас так набросилась. Мы только прибыли на фронт. Сколько еще людей сложат головы. Смерть не надо искать — она сама придет. У вас тоже служба опасная, не откуда-нибудь, а с передовой раненых возите. Да и в тылу кому-то работать надо, сейчас там тоже не сладко.

«Буду проситься в пехоту! — решил Шевченко, — Вон как тут на меня смотрят! В медсанбате! Как будто я просился сюда. Надо писать рапорт. Пусть направляют на самую передовую. Какими глазами она на меня посмотрела! Страшные эти глаза. Словно я виновен в гибели ее мужа. Может, и другие думают так, мол, в тылу околачиваюсь, только молчат».

— А все-таки вы за ней присмотрите, — посоветовал лейтенант. — Мало ли что... — и вышел.

— Мне сейчас в операционную, — сказала Людмила,- Ты, Аня, тут присмотри. От горя до беды недалеко.

Полина побежала в аптеку, опустилась на большой железный ящик и там лежала молча, неподвижно.

Ужаснее всего то, что она не видела мужа даже мертвым, не знает, где похоронен. Еще позавчера он был. И нет. Погиб! В это невозможно поверить. Но его нет в штабе, и в медсанбат не попал. И этот сержант говорит: слышал, что погиб. Правда, слышал, но не видел. А может, и знает, но скрывает.

В груди словно все застыло. Еще два дня назад ее переполняло пусть и тревожное, но большое счастье: Иван жив. Теперь его нет. Как жить?! Как теперь жить? Для чего?

Миля Абрамовна, увидев Полину в таком состоянии, растерялась и, ни слова не говоря, пошла искать комиссара Криничко.

— Надо вывести ее из этого состояния, — попросила она комиссара. — Может, вы что-нибудь придумаете? Поговорите.

— Мне кажется, лучше Бочкову не трогать. Ну что я ей скажу сейчас? Может, потом... Потом обязательно побеседую. Хотя словами мужа не заменишь... Но часа через два-три я зайду.

Павел нашел Аленку в боковушке дома.

— Кушай, миленький, — уговаривала она красноармейца с забинтованной головой. — Ну, еще пару ложечек!

— Сестрица, дай чаю — попросил молодой боец. — Только покрепче.

Лейтенант присел на свободный табурет.

В углу боковушки было еще четыре бойца. Но разговаривали только двое. Третий читал книгу. Четвертый жадно ел хлеб. Он откусывал такими кусками, что Павел испугался: подавится.

— Я всегда верил, что погоним фашистов! — Боец вытер нос рукавом шинели и долго мигал узкими воспаленными главами. В его лице не было ни кровинки. — Даже когда отступали...