Сергей Малашкин - Девушки

В темноте раздавались похрапывания, вздохи. За бараком тишина. Из ближнего поселка взлетела залихватская песня и тут же оборвалась. Ей ответил басовитый лай собаки и замер. Не могли заснуть только Ольга и Даша.

Одна, скучая, думала о Косте и отце его, другая думала о Павлове.

«Видно, и я люблю его, раз начинаю часто думать о нем, представлять мысленно его лицо, глаза, улыбку. Как он обрадовался, как засияли его глаза, когда он понял, что я люблю его…»

Вдруг Ольга испуганно сказала вслух:

— Куда Борис поехал? Почему я не спросила у него? Может, на фронт? — От собственного голоса она вздрогнула, еще больше испугалась и подумала, что Даша слышала ее, подняла голову и глянула на подругу.

Девушки проснулись. В помещении стало шумно и весело, хотя и темно, утренний свет еще слабо проникал в маленькие окна.

В сопровождении коменданта поселка вошел Волдырин, остановился у двери и, глядя поверх девушек в потолок, закашлялся. Сплюнув в сторону, начальник поля нахмурился и опустил руки в карманы полупальто. Ольга мельком взглянула на него. Лицо Волдырина подергивалось нервным тиком, глаза, как зверьки, зло бегали. Было видно, что он зашел в барак-изолятор прямо с поезда.

— Здравствуйте. — И, повернув лицо к коменданту, показал рукой на Соню и Варю. — Гусев, этих отведи в комнату техников.

— Эти девушки хотят работать в моей бригаде, — сказала Ольга, — на участке начальника…

— Я тут начальник, а не вы! — отрезал Волдырин, не глядя на Ольгу.

— Девушки, — сказал комендант, — все собирайтесь в баню, быстрее, чтобы в один миг вымыться. У меня, поймите, вас, таких, тысячи… Которые не успеют вымыться, так искупаются в торфяной луже. Поняли?

— Поняли! — отозвались голоса.

— Тогда живо!

Открылась бесшумно дверь, и в барак-изолятор вошел человек; в сумерках он незаметно остановился позади Волдырина и коменданта.

— Что вы сказали? — спросил он тихо, но таким голосом, что Гусев и Волдырин вздрогнули и резко обернулись. Человек шагнул от двери, отстранил с пути начальника поля и коменданта. — Повторите.

Гусев, озираясь по сторонам, повторил. Его лицо сразу осунулось и посерело. В бараке внезапно наступила тишина. Девушки устремили взгляды на худощавого человека, стоявшего перед ними. Это был парторг МК Долгунов. Узкое лицо освещали лучистые серые глаза; юношески горячие, сейчас они были почти темными. Солдатская фуражка и шинель ладно сидели на нем.

— Почему вы поместили этих девушек в барак-изолятор? Почему, я спрашиваю?

Петр Глебович выпучил глаза, крякнул, как селезень, и стал пятиться к двери. Поспешное бегство рассмешило некоторых девушек. Комендант сел на бочку, но тут же быстро встал, вынул платок из кармана пальто и громко высморкался. Потом он открыл рот и, ничего не сказав, закрыл. Ему, как выброшенной из воды на берег рыбе, не хватало воздуха. Тарутина, взглянув на коменданта, подумала: «Пришел в барак гоголем, а сейчас стал похож на потрепанную курицу».

Емельян Матвеевич Долгунов все эти дни, перед открытием торфяного сезона, был очень занят. Под его строгим и внимательным наблюдением были отремонтированы бараки в поселках участка; бараков же было немало — сотни. Он еще не успел добраться до работников орса, — мешал ему начальник этого учреждения, живший далеко, в Шатуре. Долгунов подошел вплотную к Гусеву и долго ругал коменданта, почтительно стоявшего перед ним. В конце барака какая-то девушка фыркнула. Услыхав смех, Долгунов резко спросил:

— Кому это так весело?

Смех затих.

— Кому это так весело в таком бараке? — повторил он громче, оглядывая девушек. — Не прячься, выходи сюда! Я на вашем месте такого коменданта посадил бы в кадушку и выкатил бы его на улицу, а вы смеетесь. — Он замолчал и стал ждать. Девушка, которая рассмеялась, не вышла. Долгунов нахмурился и, вздохнув, проговорил примирительно: — Кадушки мягче перин были? Выспались на них так хорошо, что весело стало?

Комендант, заметив, что Емельян Матвеевич смягчился, поблагодарил в душе неизвестную девушку, которая смехом отвела от него гнев. Он выпрямился, шагнул к Долгунову и, слегка ударяя себя кулаком в грудь, стал оправдываться.

— Да, — сказал он, — мне не надо бы помещать девушек в этот барак, приспособленный для склада тары. А куда бы я мог их поместить? Куда? Ведь в эти дни их прибыло тысячи!

Гусев поднял глаза и встретился со взглядом Тарутиной и неожиданно для нее, волнуясь и горячась, воскликнул: