Николай Горбачев - Битва

Очнувшись, но, должно быть, не просветлев сознанием, Сергеев лишь полуразомкнул с усилием, тяжело веки. Минуту-другую он смотрел упорно, немо в потолок, казалось, не замечая столпившихся в палате людей, словно мучительно, в полной безысходности, старался понять, что с ним и где он, потом скосил замутненные стекленеющие глаза, шевельнул натруженно сухими бескровными губами:

— А-а… спасибо… Который час?

Начальник отделения поспешно взглянул на часы, почтительно нагнулся:

— Двадцать один час восемнадцать минут, Георгий Владимирович.

Тихо, через силу, Сергеев принялся выдавливать слова:

— Хорошо… Скоро, выходит, прогон спектакля закончится… Надо, чтоб закончили… Надо… Лидии Ксаверьевне…

И не договорил: в груди его вдруг всхрипнуло, негромко, коротко, точно перекрылся неведомый клапан; тотчас дернулось, вскинувшись слабо, большое тело в белой постельной пене, и голова Сергеева, безвольно, вяло повернувшись в подушечной вмятине, откинулась к стене.

Быстротекущее время… Пролетало оно и над Шантарском горячими и знойными днями, звездными ночами, к утру сковывающими степь стылым холодом, и речной плес за «нулевым кварталом» затихал тревожно, будто схваченный льдисто-зеленой прочной пленкой. Днем взыгрывали, набирали силу ветры, взламывали пленку, гнали по воде фиолетовые волны: близилась пора гроз, за которой своего череда ждали бураны, предвестники короткой степной осени.

Ветры дули и тут, в солдатском парке, разбитом сразу за кирпичными белеными постройками госпиталя, налетали они и на могилу Сергеева, на ограду из штакетника и, словно в сердитости, неудовольствии, шуршали, гудели шмелино в иссыхающей опалой горке венков, путались в красных, как кровь, лентах и вновь, как бы опомнившись, бросались в свою призрачную погоню за временем…

Все на могиле пока было временным: деревянная изгородь, венки, составленные на конус, увеличенная поясная фотография Сергеева в форме; позднее тут встанет железная ограда, ляжет черная строгая плита — осколок степной ночи, — вознесется стрелой острый клин обелиска, белый с блекло-зелеными прожилками мрамор. Вознесется, как бы споря со временем, как бы наперекор ему, навечно.

Сохла могила, схватывалась твердью — земля торопилась заживить свою рану, и цветы в горшках никли не от знойного дыхания суховеев — от живой, казалось, осознанной скорби.

Люди приходили сюда ежедневно, стояли подолгу, горевали, вспоминали Сергеева, строгие военные похороны, но человеческий поток с каждым днем убывал, таял, и лишь неизменно еще являлись сюда двое: маленькая женщина и худой высокий подросток — Лидия Ксаверьевна и Максим.

И они сами еще не знали, что пролетит, пронесется оно, быстротекущее, они будут по-прежнему приходить сюда, но все реже и реже, потому что известно: «Время в конце концов переправляет нас через реку, оставляя бремя горестей наших на том берегу…»

Генеральскую форму из мастерской привез накануне вечером адъютант Любочкин, аккуратно завернутую в бумагу, перетянутую шпагатом.

Форма шла Фурашову — отутюженная, отдававшая свежим запахом шерсти, она обхватывала ловко, без изъяна фигуру, еще поджарую, не рыхлую; шелковая гладкая, будто лакированная, подкладка приятно холодила тело, сияли дутые, с гербами пуговицы; шитые золотые лепестки на воротнике тужурки вспыхивали радужными пронзительными огоньками, накладные лампасы на брюках стекали внизу двумя широкими огненно-красными полосами… Когда Фурашов, одевшись, вышел к дочерям, Катя, ойкнув, сорвалась со стула, вся сияя, в восторге, со счастливыми слезами подлетела к нему, зарылась лицом на груди, потом отступила, затараторила, захлебываясь, сглатывая слезы:

— Ой, папочка! Какой же ты!.. Как же тебе здорово, папулечка! Здорово! Генерал… Ой-ой-ой! — Опять подскочила, целовала в щеку, в нос, в подбородок — порывистая, возбужденная, горячая.

Марина, как всегда, выразила свое отношение сдержаннее, хотя тоже быстро поднялась с дивана, на котором лежа читала книжку, и, щуря умные, глубокие глаза — в них светились неподдельная радость и удивление, будто она увидела своего отца с неожиданной стороны и это явилось для нее каким-то внезапным открытием, — сказала чуточку протяжным, напевным голосом, с годами похожим все больше на голос матери:

— О, папа, верно! Идет тебе в генералах… Поздравляю!

Тоже поцеловала в щеку, но за внешней привычной сдержанностью дочери Фурашов уловил на этот раз и теплоту, и маленькое открытие, какое она сделала: он еще крепок, в силе, ему, выходит, доверяют большое и важное дело… Такое, по крайней мере, прочитал во взгляде дочери и, размягченный, обнял обеих, и в этот миг бесконечно верил, что у него нет ничего на всем свете дороже вот их, его девочек, дочерей; он ради их судьбы поступался и поступается многим в своей нелегкой холостяцкой жизни, и эта минута, этот миг — щедрая, сполна отпущенная награда за все его испытания, сомнения, горести многих лет, душевные боли — за все, за все… И еще неожиданно ему явилась в тот миг мысль: а если бы была тут Маргарита Алексеевна? Он даже испугался этой непрошенно пришедшей мысли.