Николай Горбачев - Битва

Самолет медленно снижался, встряхиваясь и вибрируя, словно катился по кочкам. В круглых иллюминаторах было видно, как налетали на крыльях клочья облаков, сбрасывались, спрессовываясь позади самолета в сплошную серую мглу. Сергеев вдруг почувствовал расслабленность, усталость, точно после изнуряющей физической работы; состояние неприятное, огорчительное. «Сердце? Вот тебе и новость… С чего бы?» Да, все произошло только что, случилось внезапно, когда он листал попавшийся под руку тонкий иллюстрированный журнал: в груди будто разлилась слабость, тяжесть оттекла к ногам, и Сергеев, пугаясь, откладывая журнал, невольно повел взглядом по салону — еще, чего доброго, заметят его состояние, слабак, решат, страдает морской болезнью…

В салоне многие дремали, откинувшись в креслах, затылками вдавившись в подголовники; иные читали газеты, журналы. Сергеев успокоился — на него, пожалуй, не обращали внимания, — подумал: «Перегрузка, напряжение сказались? Вот домой — и все войдет в свою колею».

Накренившись круто на левый бок и резко сбрасывая высоту, так что Сергеев, невольно подстраховываясь, сцепил руки на краю узкого столика перед собой, самолет выходил из облачности, был уже где-то близко от Шантарска. И вместе с этим подстраховывающим движением отозвалась боль в груди, ноющая, обложная, и горло словно перехватило, осушило вмиг; Сергеев раз-другой глотнул по-рыбьи воздух. «Постой, постой! Сердце?.. А не то? Не осколок? Как тогда, в госпитале, пожилой капитан-хирург сказал: «Осколок всего с горошину, но… скальпель и сердце пока не в ладах! Память войны оставляем вещественную. Не забывайте». Значит, почти двадцать пять лет молчал, не беспокоил, теперь дал знать? Домой только бы…»

За иллюминатором небо очистилось, внизу, стремительно набегая на консоль дрожащего крыла, косо разворачивалась желто-серая плоская степь — крыло, казалось, вот-пот чиркнет, вспорет ее. Накренились вдали дома, стройки, изгороди, белесые пыльные посадки, островерхая водонапорная башня…

С утра Лидия Ксаверьевна почему-то вспомнила в мельчайших подробностях тот прошлый, почти годовой давности, случай и разговор с мужем, ставшие поворотными в ее судьбе. В магазине в тот день, в сутолоке у продовольственных прилавков, к ней подошли три женщины. Лидия Ксаверьевна с двумя из них не была знакома, но, кажется, встречала раньше то ли здесь же, в магазине, то ли на улицах городка, третьей была Маргарита Алексеевна.

Пока те две не очень собранно и непоследовательно объяснялись, Милосердова, опрятная, в цветастом платье с короткими рукавами, с высокой светло-рыжей прической, молчала, улыбалась мягко, извинительно, как бы сознавая всю неловкость разговора, который они затеяли в магазине, в толчее и гуле голосов, и оттого лицо ее, освещенное сдержанной улыбкой, представлялось особенно привлекательным, излучало теплый свет.

Женщины объяснили, что в Шантарске, в городке, надо создать самодеятельный театр, желающие участвовать в нем есть, они вот, все трое, тоже готовы, если, конечно, подойдут, будут полезными, а ей, Лидии Ксаверьевне, профессиональной актрисе, прямой резон возглавить нужное, доброе дело… Милосердова по-прежнему не вступала в горячие, наперебой, доказательства двух женщин, однако Лидия Ксаверьевна по улыбке, которая не сходила с лица Милосердовой, по глазам, по всему возбужденному виду угадывала: она тоже с ними, она полностью разделяет каждое их слово. Возможно, молчаливая поддержка Милосердовой и оказалась той каплей, которая переполнила чашу. Лидия Ксаверьевна тогда сказала:

— Я подумаю, подумаю! Давайте вместе. Соберемся! А потом командование, политотдел — надо, верно, получить согласие…

Встретив в тот вечер мужа, она долго крепилась, сама не зная почему, оттягивала, не сообщала Сергееву о разговоре с женщинами и только в конце ужина сказала:

— А знаешь, Егор, сегодня такое произошло…

И сделала паузу, смотрела на него, стараясь уловить его реакцию. Он держал в руке стакан с чаем, взглянул быстро, настороженно: что произошло? Довольная произведенным эффектом, пряча улыбку, слегка отворачиваясь, будто понадобилось переставить в буфете посуду, Лидия Ксаверьевна принялась рассказывать, как все произошло.

Не поворачиваясь от буфета, спросила:

— Как ты смотришь?

— Как? — Сергеев помедлил в удивлении и растерянности — вопрос оказался для него внезапным, — но тут же повернулся к сыну, сидевшему за низким журнальным столиком: — Как, Максим, мы будем смотреть? По-моему, положительно! Так, Максим?