Николай Горбачев - Битва

Егерь вырос справа от засидки так же неожиданно, как и тогда, по-темному, ружье висело на груди стволами вверх; хитро, с прищуром, точно скрывая ему одному известную тайну, улыбнулся, вытащив изо рта мундштук.

— Не стреляли? Крыжень перед носом. Не видели?

— Видел, — сознался Сергеев и встал в засидке, раздвинув ветки над головой. — Не хотел стрелять.

Сергеев и егерь оказались под стать друг другу — рослые, высокие. Вероятно, егеря сбил с толку ответ Сергеева, он вновь взглянул, уже без прищура, с интересом.

— Бывает, товарищ генерал, — проговорил он вдруг уважительно, как бы догадавшись об истинных мотивах поступка Сергеева. — А крыжня-то в Москву возьмите — ваш! — И он было двинулся по отлогому берегу к воде.

— Нет, селезень мне не нужен, Иван Михайлович, — сказал Сергеев. — Некуда девать. Москва не дом у меня.

Оглянувшись на его слова, егерь произнес:

— Эвон как!

Слева подходил Умнов, закинув за плечо ружье, и Сергеев подумал с облегчением, будто свалил с души камень: «Ну вот, кажется, свертываемся».

И во вторник Сергееву вылететь в Шантарск не удалось: совет, начавшийся в полдень, затянулся поздно.

Вникая во все, что происходило тут, у Бондарина на совете, Сергеев, однако, словно внутренним зрением видел другое и слышал иной голос — спокойный и в то же время веский, убедительный; ощущал еще прежнее волнение, легкое, растекающееся… У министра их собралось утром немного — маршалы, генералы, те, кто, как догадался Сергеев, был причастен к противоракетным делам, — и министр, в светлой тужурке, светло же и улыбаясь, вошел сдержанной походкой, поздоровался, строго и прямо останавливаясь у стола, чуть приметным кивком разрешил сесть.

Заговорил о том, как и по каким каналам было получено предложение, подробно изложил его смысл и лишь потом сказал:

— Уполномочен передать вам, товарищи, что Политбюро приняло предложение правительства США. Мы пойдем открыто и честно на встречу, на переговоры и будем способствовать возможным позитивным решениям в области ограничения стратегического оружия, и в частности противоракетного… Это отвечает самым сокровенным интересам народа, а для партии, для всех коммунистов служить этим интересам — единственная цель. Мы, военные коммунисты, воспринимаем эту акцию как свою близкую, кровную, потому что видим в ней проявление общенародных, государственных интересов.

Вспоминая это, Сергеев точно другими глазами смотрел на окружающее, на все, что делалось уже теперь у Бондарина, — на следствие того, что он узнал и услышал там, у министра.

В конце концов была создана рабочая группа, она и должна была обобщить высказанные соображения, представить четкие предложения, и Сергеева, как и многих других в этот день, задержали допоздна: вдруг понадобятся справки, возникнут вопросы.

Лишь утром в среду, и то с трудом, морщась, как от кислого, оговорив, что при первой нужде придется вызвать, чтоб Сергеев был к тому готов, Бондарин наконец разрешил отлет в Шантарск.

Ровный, однообразный гул двигателей Ил-18 заполнял салон, мелкая, как на вибростенде, но не назойливая привычная тряска пронизывала все: кресла с белыми подголовниками, лакированную перегородку пилотской кабины с закрытой дверью, пластиковое шоколадного цвета обрамление круглых иллюминаторов, вешалки за шторой, легкие алюминиевые переборки полок над головой. Гул и вибрация сливались в однообразную, убаюкивающую песню, и в ней, точно в невесомости, как бы плавал теперь Сергеев. Это было реальное, осязаемое ощущение, и Сергеев, глядевший с застывшей на губах мягкой улыбкой в иллюминатор, где в ярком солнце на фоне густой и ровной сини неба искрились круги воздуха, исчерченного винтами, давно уже был отвлечен и от того, что вскользь отмечали его глаза за иллюминатором, и от того, что окружало его здесь, в салоне, даже от убаюкивающего гула. Он был во власти других видений, слышал другую песню, отдаленную и близкую, она жила в нем, и он, весь напрягаясь, слушал лишь ее, находился во власти ее красок, звуков, хрустального звона…

Ему представлялось, что песня эта родилась и живет в нем с воскресного дня, с удивительного ощущения весны, нови природы, чарующей гармонии, которая явилась ему и которой он вроде бы никогда не отмечал доселе и не испытывал. Он догадывался, что песня, которую слышал в себе, высокое и светлое чувство, которое испытывал теперь, вызваны не только теми ощущениями, явившимися ему ослепительно и волнующе в красоте весеннего дня, что само по себе уже было подготовлено всеми предыдущими днями пребывания Сергеева в Москве, его настроением, мироощущением, сложившимся в результате разных встреч, разговоров, размышлений, — догадывался, что все это вызвано более глубоким жизненным постижением и осознанием, открывшимися ему в эти дни…