Николай Горбачев - Битва

Стоп, стоп!.. Надо снять напряжение. Снять! Щелкнул включатель, прошуршали чуть слышные разряды, и, словно сдувая их, в кабинет влилась тихая музыка: журчит, хрустально перезванивает ручеек, переливается с камешка на камешек, играет солнечными бликами, откидывает их, точно от масляной горячей сковородки. Но странно: Бутаков не испытывал привычного ощущения, когда напряжение отпускало, не было и тех знакомых бодрящих электрических струй в жилах, не приливала, как обычно, из неведомых глубин ясная и светлая сила…

В прежней нервной возбужденности Бутаков выключил музыку, дотянулся до прямого телефона к министру.

— Валерий Федорович, беспокоит Бутаков.

— Какое беспокойство, Борис Силыч?.. Вас услышать, считайте, отдушина! На пороховой бочке сидим. Кстати, хотел вам звонить. Представили список участников обсуждения «Щита» — против вашей фамилии пометка: «Не будет». Как расценивать, Борис Силыч?

— Статья особая… — вырвалось у Бутакова, но тут же, испытывая холодок от сознания, что вот выдал себя, он поправился: — Обстоятельства так складываются… В Академии наук дела.

— Н-да, такая сила… Надежда была на вас!

— Какая сила, Валерий Федорович? Без меня справитесь.

— Не хотите на конфликт с Гораниным? Портить отношения не хотите? — зарокотал вдруг Звягинцев, шутливостью стараясь прикрыть грубую прямоту вопросов. — Так понимаю? Вы — старые лирдовцы… Одна альма-матер…

— Одна. Но дети мы разные, судьбы у нас разные… — медленно и холодно проговорил Бутаков и после паузы, чуть теплея голосом, спросил: — «Меркурий» действительно в серьезной опасности?

— В том-то и дело! — с какой-то легкой горечью подхватил Звягинцев. — Признаться, боюсь! Жмут — ребра трещат. На свой страх и риск гоню пока зайца дальше, но… уже упрекают! Обсуждение навязали, предупредили — вот так!

— Выходит, совершится несправедливость? Так я понимаю, Валерий Федорович?

— Выходит, — с прежней летучей горечью согласился Звягинцев, — хотя и не должна бы… Не должна! Вот ко мне как раз начальство пожаловало… Прошу, прошу! Так что, Борис Силыч, заглядывайте!

Положив трубку, Бутаков сидел бездумно, неподвижно, с закрытыми глазами.

Погода испортилась. Должно быть, опять брал силу очередной циклон — на них осень выдалась на редкость щедрой: часто и внезапно что-то нарушалось, портилось в небесной кухне, бушевали огненные грозы, срывались на землю шумные ливни.

Небо теперь обложили тучи; иссиня-пепельные, они скользили в зловещей сосредоточенности за Ленинские горы — графитово-темную стену позади реки, изгибавшейся дугой перед окружным мостом. Скользили тучи в ровной, будто по льду, глади, а внизу, на асфальтовой набережной, буйствовал зажатый домами ветер, порывистый и сыро-ледяной, вздымал барашки на взлохмаченной, тоже пепельно-графитовой воде, наскакивал на Бутакова сбоку в каком-то неистово упрямом желании столкнуть, сбить с ног. Однако Бутаков лишь чисто зрительно отмечал изменения в окружающей природе, казалось, он вовсе не обращал внимания на стылые наскоки ветра; проносились, шурша прилипчиво по асфальту, троллейбусы и машины, точно торопились укрыться от неуютной погоды; на набережной было полупустынно, редкие быстрые фигурки прохожих мелькали на тротуаре и между деревьями, скрывались в подъездах, в рано освещенных по случаю ненастья магазинах.

Все здесь, на этом пути, до каждой мелочи знакомо Борису Силычу: цепочки лип, высаженных многие годы тому назад, когда набережную только застраивали, — ветер теперь раскачивал, рвал ветви; редко, тускло, будто бельма, проступали среди крон незажженные светильники; давно уже сломали тот приземистый дом с облезлой краснокирпичной стеной, треснувшей посередине, и уже не отдельные редкие дома торчали на набережной, словно плоские гигантские зубы, — в плотный ряд сбились многоэтажные хоромины, ряд изгибался дугой, повторяя в точности колено реки.

Да, Борис Силыч все окружающее воспринимал чисто умозрительно — его воображение взяли в полон события столь далекие, столь остро и отчетливо высеченные сейчас памятью, что ему казалось, будто он был не в этом, сегодняшнем дне, а в той давней череде дней горьких и трагических, и он, Борис Силыч, не замечал всего, что сейчас творилось вокруг него, шагавшего в эту непогодь по набережной Москвы-реки.

…Его, руководителя сектора в лаборатории испытаний реактивного движения, пригласил к себе профессор Солодин. Ничего в том не было особенного — такие приглашения случались на дню не раз, — и Бутаков, подумав, что вызов все же ненадолго, скоро вернется назад, оставил на рабочем месте чертежи, тетради, папку, сказав сотрудникам, чтоб готовили опыт без него. Да, он полагал, что тотчас вернется: профессору Солодину известно, какой архиважный эксперимент готовился в секторе, — значит, попусту, без особой надобности, задерживать не станет. Впрочем, если бы Бутаков оказался настроенным покритичнее или чуточку подозрительнее, то в ту минуту от него бы не скрылась, пожалуй, немаловажная деталь. Бутаков было заикнулся, нельзя ли отложить на время его приход — идет подготовка опыта; профессор Солодин как-то странно, чужим голосом, ответил: