Аркадий Филев - Горизонты

Собрались мы как-то несколько человек и подрядились выкатывать дрова из реки. Работали полдня в субботу и все воскресенье. Накатали на берег порядочный штабель.

Получили по десятке на каждого и по банке свиных консервов. На неделю хватит еды! Однако на следующий день почти никто из нас на уроки не пошел, так болело тело от непривычного труда.

Деменька Цингер как-то по секрету шепнул мне, что он подсмотрел хороший заработок. И мы пошли за город в сельсовет.

— Что умеете писать? — спросили нас в сельсовете.

— Все умеем.

— Вот и прекрасно, — обрадовался секретарь и выложил из шкафа на стол большую стопку каких-то бумажек. — Будете выписывать извещения мужикам. Деревня, фамилия, имярек, какой налог, сколько надлежит и все такое. За каждое извещение будем платить по копейке. Согласны?

Еще бы не согласиться! Мы забрали все извещения и списки с указанием требуемых платежей и пошли «заколачивать деньгу». Три вечера заполняли мы с Деменькой извещения. В сельсовете нас похвалили, выдали по три рубля, но, к сожалению, больше работы уже не было. Секретарь записал наши адреса: в случае чего он сообщит; он так и сказал, что мы с Деменькой очень ценные люди для сельсовета. Но теперь «ценным людям» придется обождать до следующего года, когда опять будут выписывать налоговые извещения.

Трехрублевка моя оказалась тоже не каменной, она быстро растаяла. И тут я решил пойти на новый «подвиг». Я привез с собой в Устюг тетрадку со своими стихами о попах. А тут, смотри-ка, сколько церквей да колоколен. И никто не борется с мракобесием.

Я взял стихи, разоблачающие жадных попов, и пришел к редактору окружной газеты. Редактор, человек полный и солидный, в очках, почитал-почитал мои вирши и, возвращая их мне, сказал:

— У нас в городе почти и попов-то нет…

— Как нет, а церквей-то сколь.

— Это редкостная архитектура, молодой человек, нельзя ее критиковать. Она охраняется государством… Понимаешь — уникальная, редкая. Одна фреска наша, как образец искусства феодального города, хранится на вечные времена даже в московском музее. Так что…

— Пишет же Демьян…

— То Демьян Бедный, — перебил меня редактор. — Он великий пролетарский поэт, — и, встав, сдернул с носа роговые очки, оживленно заговорил: — А что тебе дались эти попы? Пиши о другом, о том, что видишь, о природе, скажем, как Тютчев писал. Только с нашей современной позиции смотри на природу. О новых людях пиши, о строителях пятилетки. Да мало ли вокруг нас тем для настоящей поэзии…

Я близко к сердцу принял советы редактора. За каких-нибудь два-три вечера родилось новое стихотворение. Теперь уже я написал о бревнах — «белых свечках», которые уводит по реке трудяга-пароход к заводским цехам пятилетки. Написал — и снова направился к редактору в надежде, что этот-то стих пройдет. Но редактор, видно, был не в духе. Он прочитал и коротко сказал:

— Пока годится для стенгазеты.

И верно, скоро стихотворение мое о «бревнах-свечках» появилось в нашей стенгазете «За педкадры». Но гонорара за него я, конечно, не получил… А как он мне был нужен в ту пору!

И тут, хоть и жалко было, я решил покинуть техникум. Вдвоем с Деменькой Цингером мы пошли брать документы. Однако документов в канцелярии не выдали: надо идти к директору за разрешением.

Как только мы вошли в кабинет, Сергей Андреевич спросил, с каким вопросом мы пожаловали.

— А мы за документами, — вместе заявили мы.

— А зачем же вам потребовались документы, огарыши?

Когда директор был в хорошем настроении, он шутливо называл нас огарышами.

Мы объяснили.

Сергей Андреевич пристально смотрел на нас и напряженно думал, может быть, тоже вспоминал первые свои шаги и первые трудности.

— Вот что, ребятки, — сказал он ласково, — никуда я вас не отпущу. До каникул как-нибудь протянете, а после каникул на стипендию поставим. А теперь, — обратился он к женщине, сидевшей за столом у окна, — выдайте им единовременное пособие по пять рублей.

Сказал и вышел.

Мы с Деменькой обрадовались. Тотчас же, получив, деньги, я от радости стремглав выскочил из кабинета в полуосвещенный коридор и, поскользнувшись, полетел под ноги возвращавшемуся директору.

Сергей Андреевич, однако, устоял на ногах, остановился и, смотря на меня, укоризненно покачал головой:

— Эх… Через три года педагогом ведь станешь, огарыш…

В тот год как-то совсем неожиданно выпал снег, сразу принарядив городские узкие улицы и улочки. Я ходил по торжественно белым и чистым от снега хрустящим тротуарам и думал о Зине. Почему-то давно от нее нет писем. Как я ждал их! Зина обычно сообщала обо всем подробно: и как они живут с Анной Павловной, и какие книги она теперь читает, и часто ли встречается с Антоном Ивановичем..