Аркадий Филев - Горизонты

Он сидел у стола и, молча покуривая, что-то обдумывал. Он еще не высказал своего мнения. А его слово должно быть окончательным решением.

— Ну-ка, бабка (так он частенько называл мою мать), давай стряпай да суши побольше сухарей. Денег на первый раз немного найдем. Пусть учится парень, если желание есть.

— Как же нет желания?! — воскликнул я с восторгом. — Цингер вон Деменька тоже едет…

— Ишь ведь какой настойчивый стал, — отозвалась бабушка, и в голосе ее послышалась радость. Она, оказывается, не была уверена, отпустит ли меня отчим, ведь не родной все-таки, а тут, смотри, как получилось ловко.

— Катеринки-то все не в ходу? — спросила она (оказывается, бабушка все-таки хранила-их).

— Катеринки твои, бабушка, пропали, — твердо, со знанием дела сказал я.

— Выбрасывать их, Семеновна, придется, — подтвердил отчим.

— А может, еще и оживут? Все бы тебе, внучек, на ученье отдала…

Мы теперь сидели втроем и дружно разговаривали. Мать, как только сказал свое слово отчим, уже начала готовить квашню. Утирая глаза платком, она принялась собирать меня в дальнюю дорогу. Река еще не осела в берегах и по ней ходили белые «пассажирки» на Устюг. Надо поспеть на пароход, а то пешедралом-то не близко.

— И сама проводи парня, — сказал матери отчим. — Сама-то лучше устроишь.

Бабушка как-то молодо поднялась на ноги и, приложив руки к груди, склонила седую голову:

— Спасибо тебе, Олексиюшко. Смотри-ко, как ты о сироте-то позаботился.

— Какой он сирота, Семеновна, он сынок наш.

— Бог тебя не забудет, — шептала бабушка и крестилась.

Отчим встал и, взглянув на меня, сказал:

— Пойдем, Аркашик, смажем дегтем сапоги.

В день моего отъезда бабушка все утро тайком от других плакала, утирала глаза кончиком платка. Собравшись в избе, мы присели на лавку, как положено перед дальней дорогой. Поднялся я первым, сунул свою маленькую ладошку в большую и жесткую ладонь отчима, потом подбежал к бабушке, подал ей руку. Она перекрестила меня, прижала к себе; отчего-то я смутился и торопливо выбежал из избы. Не знал я тогда, что бабушку вижу в последний раз.

1973 г.

Великий Устюг от нас был далеконько. Если прямиком ехать, проселочными дорогами да волоками, — семьдесят верст, говорят, с хвостиком будет. Если рекой плыть по изгибам и поворотам — и того больше. Но рекой лучше, пароход все же живей довезет, не ломай ноги по югским увалам.

Наш «Северодвинец» хлопал колесами целые сутки.

Билеты мы купили самые дешевые. С фанерным чемоданом и корзиной мы с матерью уселись поближе к бачку с водой. Мать все меня угощала. Достанет из корзины лепешку и, подавая, скажет: «Налей воды в кружку и припивай». Не раз выбегал я на палубу, с любопытством разглядывал крутые обрывистые берега, опрокинутое в воду деревья. Глядел и удивлялся: березы, казалось, еле держались корнями за землю, а жили, покрывались молодой листвой. Проплывали мимо и поля, и зеленые с лютиками луга, как у нас. А я все дальше уплывал от родной Купавы…

Старики на палубе жались к теплой трубе, пахнущей свежей краской. Дул холодный ветер, и я тоже подсел к ним, чтобы полюбоваться незнакомыми местами. Берега походили на наши купавские и в то же время чем-то отличались от них. У реки стояли мальчишки, кричали что-то и махали руками. Так же, как и мы, бывало, встречались с пароходами, завидовали пассажирам. Теперь вот я и сам еду. И не куда-нибудь, а в город Устюг!.. Вдруг, откуда ни возьмись, из трубы должно, вылетела искорка и чудом прилепилась на мой пиджак. Прилепилась и прожгла на поле дырку. Тут уж мне стало не до обрывистых берегов с опрокинутыми верхушками деревьев. Я грустный спустился по узенькой железной лесенке вниз. Но матери об этом побоялся сказать, чтобы не огорчить ее. Сидел и все время закрывал дырку рукой. В эти минуты я, наверное, походил на дедушку Павла Митрича, который на карточке тоже держал руки на коленях. Так же и я сидел степенно в своем новеньком костюмчике, прожженном искрой.

Наконец показался и город. Меня поразило множество церквей: они лепились по всему берегу, блестя на солнце яркими куполами. Мы с матерью поднялись по высокой лестнице наверх и, оглядывая идущих мимо людей, растерялись, особенно я. Хорошо, что мать несколько раз бывала в городе и кое-что знала.