Станислав Рем - Двадцатое июля

Джон Фостер Даллес сообщал, что присутствовал недавно на традиционной встрече Национальной ассоциации промышленников, состоявшейся в нью-йоркском отеле «Пенсильвания» ( надеюсь, ты не забыл его?), где и получил ответы на некоторые вопросы, волновавшие обоих братьев.

Ситуация заключалась в том, что промышленников совершенно, по крайней мере на данном этапе, не волновали переговоры с представителями немецкого генералитета. Запрос Алена Даллеса, в котором он спрашивал, стбит ли уже начинать устанавливать контакт с будущим правительством Германии, остался без ответа и комментариев. А вот другой отрывок из письма брата его буквально потряс:

«…Наши «тяжелые кошельки» озабочены в первую очередь ракетным полигоном Пенемюнде (со всеми вытекающими). Их интересуют «Фау», атомный проект, работа Мессершмидта над реактивным двигателем и тому подобные изыскания. Они хотят владеть информацией, проектами и людьми, причем не когда-нибудь, а сейчас. И не в Германии, а здесь, в Штатах. В Германии, по их мнению, в ближайшем будущем не должно вообще ничего создаваться и проектироваться. Только то, что требуется для прокорма. Все высокие технологии — прерогатива Америки. Исходя из этого, Ален, тебе и следует действовать».

— Вся работа коту под хвост, — буркнул в сердцах представитель УСС в Швейцарии и бросил письмо на столик. Достал трубку, раскурил ее. По радио снова, уже раз в десятый, передавали сообщение о покушении на Гитлера. Цитировали слова Геббельса. Пытались проанализировать сложившуюся ситуацию.

Даллес усмехнулся: анализировать можно сколько угодно, вот только попасть «в десятку» суждено не каждому. Даже он, сделавший ставку на Фромма и Роммеля, промахнулся.

Конечно, своего веского слова еще не сказал сам президент. А он иногда выкидывает коленца. Но вряд ли Рузвельт решится поплыть против течения.

Итак, переговоры с новым правительством, если оно, конечно, появится, никто вести не будет. По крайней мере в той форме, на которую рассчитывают немцы. Если же Гитлер останется жив, то о перемирии тем более придется забыть. Выходит, при любом раскладе, исходя из послания брата, Даллесу следует вести переговоры только с ведомством РСХА. Главным управлением имперской безопасности. То есть с Гиммлером.

Рейхсфюрер оглянулся. Офицеры из службы безопасности следовали за ним по пятам. Он прекрасно осознавал, что сейчас ему нечего опасаться. Но кто знает. Вдруг и для него уже готовится где-то «адская машинка»?

Полчаса назад он беседовал с Керстеном, и их диалог теперь никак не выходил у него из головы. В некоторых моментах доктор был прав, и следовало бы теперь оценить их должным образом.

Час назад Керстен неожиданно отозвал рейхсфюрера в сторону. Гиммлер пребывал в раздраженном состоянии и поначалу не понял, о чем ведет речь доктор.

— …вы поймите, — услышал наконец Гиммлер, — ну что сможет сделать человек, стоящий у руля власти и при этом страдающий прогрессирующим параличом? Тем более в военное время! Эта болезнь влияет на разум, рассудок, затрудняет способность человека к критическому анализу своих действий.

— Вы к чему ведете, доктор?

— Да к тому, что при той государственной системе, которая сложилась в Германии, я имею в виду авторитарную систему, главой государства должен быть абсолютно здоровый человек.

— Таких людей не бывает, — раздраженно ответил рейхсфюрер.

— Но отдавать приказы, касающиеся миллионов людей, в момент просветления или, того хуже, в период обострений, — разве это не есть преступление?

— Доктор, — устало выдохнул Гиммлер, — вы же видите, что мне сейчас не до вас. И все-таки лучше попридержите язык. Мне бы совсем не хотелось, чтобы вы закончили последние дни своей жизни за решеткой.

Керстен замолчал. Но не потому, что испугался. Подобные беседы с рейхсфюрером у них случались неоднократно. Еще в 1942 году они обсуждали физическое состояние фюрера, и уже тогда Керстен высказывал мнение, что Гитлер нуждается в основательном лечении. Но в одном Гиммлер был прав: доктор начал вести себя слишком смело.

— Вы обиделись?

— Ни в коем случае, господин рейхсфюрер. К тому же я не имею права обижаться. Фактически я ваш пленник.

— Бросьте. Вы же знаете: я терпеть не могу, когда вы употребляете это слово в свой адрес. А по поводу ваших только что озвученных соображений могу ответить так. С точки зрения логики, вы, конечно, совершенно правы. Но есть и другая логика: если мы останемся без фюрера, то проиграем войну. Коней на переправе не меняют. Наш народ не вынесет такого удара.