Станислав Рем - Двадцатое июля

— Если против нас выступят войска СС, мы не устоим, — без тени оптимизма молвил генерал фон Бек. — Поэтому предлагаю связаться с подполковником Бернардисом. Пусть поднимает по тревоге танковое училище в Крампнице.

— Они уже в пути, — успокоил его Гельдорф. — Будут здесь через три часа. Максимум через четыре.

— Это хорошо, — подытожил генерал Ольбрехт. — Тогда нужно срочно занять все радиостанции и вывести из строя основные магистральные пути. Господин Штауффенберг, поскольку генерал Фромм отказался участвовать в нашем мероприятии и находится сейчас под арестом, проследите, чтобы он ни с кем не вступил в контакт. Капитан Клаузииг, свяжитесь с командующими Западной группы войск. Передайте, что операция «Валькирия» началась. Пусть приступают к действиям по установленному плану. И еще, господа, — Ольбрехт оправил мундир и подбоченился, — мне абсолютно все равно, убит Гитлер или нет. Для меня он давно уже мертв. Именно этим соображением я и буду руководствоваться в своих дальнейших действиях. Мы не имеем права сомневаться в нашей победе и отступать от той линии действий, которую наметили. Иначе внесем в наши ряды смятение. Пусть противники сначала докажут, что жив именно Гитлер, а не его двойник. Они и на такое способны, я знаю. Но до того времени берлинская акция должна быть закончена. Хайль!

Два военных автофургона перегородили дорогу к штабу резервной армии. Скорцени покинул легковой бронеавтомобиль, сделал отмашку рукой, приказав бойцам выгружаться из грузовиков, и направился к нескольким дискутирующим возле фургонов офицерам.

Пройдя несколько шагов, в свете горящих автомобильных фар он узнал некоторых из них. В частности, шефа РСХА Кальтенбруннера, командира охранного батальона «Гроссдойчланд» майора Ремера и армейского генерала Ольбрехта. При появлении Скорцени оживленные прения прекратились. Последняя фраза, донесшаяся до слуха диверсанта, исходила от Ольбрехта и адресовалась командиру батальона:

— Подумайте над тем, что я вам сказал. Теперь же я хочу вернуться. Вы сможете связаться со мной в любую минуту. Я буду у себя в кабинете.

Генерал откланялся и сел в один из автофургонов, который тотчас тронулся с места, освободив тем самым дорогу, и уже через минуту скрылся в воротах штаба заговорщиков.

— Черт побери, Эрнст, что здесь происходит?

Кальтенбруннер смерил Скорцени презрительным взглядом:

— Штурмбаннфюрер, а вы что здесь делаете? Насколько я помню, мы вас не вызывали.

— Меня прислал к вам в помощь рейхсмаршал Геринг.

Это была откровенная ложь, но другого выхода Скорцени не видел. Можно было, конечно, сказать, будто бы он выполняет приказ рейхсфюрера, однако внутреннее чутьё подсказало, что не стоит упоминать здесь имя Гиммлера. И о встрече с Шелленбергом сообщать пока тоже не стоит. Геринг же оставался той нейтральной и мощной фигурой, проверять которую шеф службы безопасности вряд ли решится.

— Откуда Герингу известно, что я здесь?

Скорцени поморщился: от Кальтенбруннера несло как от винной бочки.

— Понятия не имею. Ольбрехт связан с заговорщиками?

— Насколько я понял, да.

— И вы не арестовали его?

— За что? — удивленно вскинул брови обергруппенфюрер. — Я потребовал, чтобы он выдал нам полковника Штауффенберга. Непосредственного исполнителя покушения на фюрера. А насчет генерала у меня приказа нет.

— Как? — теперь настал черед удивлению Скорцени. — «Кумушка» совершил покушение на фюрера?

«Кумушкой» Штауффенберга прозвали в СС за то, что он проповедовал греческую атлетику и окружал себя смазливыми молоденькими офицерами. Чины постарше терпеть не могли его «мужской гарем», который тот всюду таскал за собой. Но в гомосексуализме полковника никто из них не смел обвинить, ибо граф имел прекрасную дружную семью.

— В том-то и дело. — Кальтенбруннер достал плоскую фляжку, отвинтил крышку, сделал глоток. До ноздрей Скорцени донесся аромат дорогого коньяка. — Когда мы с рейхсфюрером стали выяснять, как все произошло, нашему удивлению не было границ.

— Вы были в Ставке?

— Ну да. Вылетел туда по приказу рейхсфюрера.

— Что с фюрером?

— Когда садился в самолет, он был еще жив.

— Что значит — «был еще жив»?

— Я случайно слышал разговор врачей. Они единодушны во мнении, что фюрер долго не протянет. Вполне возможно, мы уже сироты.

— А как узнали, что именно Штауффенберг подложил бомбу?

Кальтенбруннер сделал очередной глоток.