Станислав Рем - Двадцатое июля

— Сэр, — в палатку, мокрый от дождя и явно возбужденный, ворвался полковник Тейлор, — экстренное сообщение! Наша служба перехвата доложила, что в сторону штаба американских войск летит немецкий самолет-одиночка. Просит посадку.

Монтгомери вскочил с деревянного лежака:

— Кто пассажиры самолета, сообщается?

— Никак нет, но они просят не открывать огонь. Судя по всему, мирные переговоры.

— Так бы их… — Монтгомери выругался. Тейлор с удивлением посмотрел на командующего: таким он его видел впервые. — Наша авиация летать не может, а немцы, значит, спокойно пересекают линию фронта. План полета известен?

— Да, их пилот сам сообщил. Вот, — Тейлор развернул карту, — через двадцать минут они будут пролетать над нашей второй ударной батареей.

Монтгомери снова присел на лежак, закрыл глаза. Тейлор терпеливо ждал распоряжений.

А генерал вспоминал разрушенный немецким авианалетом Лондон. Как он хоронил куски тела своей племяницы, двенадцатилетней рыженькой Мими. Всё, что смогли найти после бомбежки… Как потом посещал в психиатрической лечебнице ее мать, свою сестру, которая до сих пор не может написать ни слова: руки постоянно дрожат, как листья под осенним ветром. Вспомнил, как провожал сына Джорджа на санитарном судне «Сестра Милрой». Тот корабль, несмотря на красные кресты, нарисованные на палубе и бортах, был расстрелян и потоплен фашисткой подводной лодкой. Спасся один лишь кок. Он и рассказал, как немецкие подводники поливали из автоматов свинцовым дождем тонущих людей. Так был убит его сын…

— Что говорят янки?

— Дают зеленый свет.

— Отлично. — Монтгомери, оперевшись о стол, тяжело поднялся, надел фуражку, взял в левую руку стек. — Приказываю второй батарее сбить самолет противника. Если появятся парашютисты, расстрелять в воздухе.

— Но, сэр, — Тейлор с восхищением глядел на командующего, — американцы могут возмутиться.

— Пусть возмущаются. О начале переговоров нам ничего не известно. Если кто-то хочет играть за нашими спинами, то мы им такой возможности не дадим. Выполняйте приказ.

Гиммлер ехал на виллу Вальтера Шелленберга. Еще час назад он сомневался в необходимости встречи со стариком Канарисом, но получасовая беседа с Герингом отмела все сомнения.

…Рейхсмаршал авиации и преемник фюрера в одном лице встретил его в своем берлинском дворце на Лейцпцигерплац. Прислуга не предупредила Гиммлера о том, что в данный момент Геринг приходит в себя после бурно проведенной ночи, поэтому он был несколько удивлен внешним видом хозяина виллы.

Приехав домой, рейхсмаршал первым делом принял ванну, а после нее — небольшую дозу морфина, к которому пристрастился в Первую мировую войну во время лечения в военном госпитале, куда угодил по ранению. Затем прилег вздремнуть на полчаса.

Приезд Гиммлера не стал для него неожиданностью: Борман сразу, как только представился удобный случай, сообщил ему о возможном визите рейхсфюрера.

Гиммлера провели в главный зал резиденции. Рейхсминистр снова, в который раз, испытал чувство шока при виде одиозной планировки жилища первого аса рейха. В центре огромного зала, напоминающего размерами футбольное поле и застеленного старинным гобеленом, как хвастал Геринг, XVIII столетия, стоял длинный массивный письменный стол на коротких толстых резных ножках. На творении французских мастеров XVII века размещалась армейская полевая карта, вокруг которой при необходимости можно было расположить с полсотни штабистов.

Вдоль стен выстроилась миниатюрная антикварная мебель, вывезенная из дворцов оккупированных государств. На стенах в два-три ряда висели бесценные картины, украденные во славу рейха из лучших музеев Европы. Потолок представлял собой деревянностеклянный каркас в виде пирамиды, державшийся изнутри на толстых, в обхват двух рук, дубовых балках.

Гиммлер задрал голову: ни черта в конце крыши не видно.

— Рассматриваете балки? — густой голос Геринга вернул рейхсфюрера к реальности.

— Да нет, любуюсь картинами.

Рейхсмаршал вышел к гостю в зеленом бархатном халате, на левой стороне которого, в области груди, сияла огромных размеров рубиновая брошь. Ногти на пальцах рейхсмаршала блестели свежим слоем лака, на щеках играл искуственный румянец. Хозяин окинул взором полотна и самодовольно прищелкнул пальцами:

— О да, на этих стенах висят шедевры. Прошу заметить, только подлинники. Никаких копий! Впрочем, кое-что я хочу заменить. В Лувре мне приглянулось одно полотно, думаю обменять его на несколько своих. Парижане, правда, пока сопротивляются. И, к сожалению, до недавноего времени фюрер был на их стороне. Но теперь, полагаю, им придется найти со мной общий язык. Как насчет коньяка?