Герхард Грюммер - Скитания

Герхард молча слушал. Первый раз отец говорил с ним серьезно, как мужчина с мужчиной.

— Ты прав, наверное, — медленно произнес Герхард. — Я не буду доставлять тебе неприятности. Я только хотел спросить у доктора Феттера кое-что из военно-морской истории.

Гербер-старший тоже преподавал историю. Его всегда обижало, что сын со всеми вопросами обращался к кому-то другому. И поэтому он сразу выразил готовность ответить на все его вопросы.

— Чем торговала Бранденбургско-Африканская компания?

— Рабами, мой дорогой. Работорговля была выгодным предприятием в течение столетий после открытия Африки. Арабские торговцы приводили закованных негров на побережье. Британские, голландские, испанские и португальские суда отвозили их в Новый Свет. Тысячи погибали, но многие тысячи работали потом на плантациях. Их потомки населяют теперь Америку между Аргентиной и Алабамой. Великобритания обязана «черному золоту» своим былым мировым господством.

Теперь Герхард ясно представил себе все. В Бранденбургском княжестве кое-что смыслили в подобных делах. Казна пуста, средства забирала торговля с Польшей и Швецией, и кому-то из придворных пришла идея пополнить тощие финансы государства с помощью работорговли.

Отец кивал соглашаясь.

— Однако дело оказалось не слишком прибыльным: мешала конкуренция. Бранденбургу достались только крохи от пирога.

Это звучало уже несколько иначе, чем высокопарные речи о «прозорливости» великого курфюрста и его «выгодных договорах» с вождями африканских племен или о «порядочности» бранденбургских «колониальных методов». А в учебниках военно-морской истории это вылилось прямо-таки в хвалебные гимны великому Фридрихсбургу.

Герхард был благодарен отцу. Старик все-таки много знал, может быть, даже и о событиях 1917 года. Он никогда не рассказывал о положении в его артиллерийской части, о плохом снабжении, о воровстве и мошенничестве начальства, и Герхард напомнил ему об этом. Но лицо отца стало сразу холодным и отчужденным. А когда Герхард произнес слово «революция», Гербер-старший взорвался:

— Это был бунт! Бунт, и ничего больше! Армия истекала кровью во Франции, а эта матросня думала только о своем брюхе!

Герхард понял, что говорить с отцом на эту тему бесполезно. Может, все-таки сходить к доктору Феттеру? Впрочем, нет, не стоит. Он хорошо помнил, как выгоняют из военного училища. Это соображение несколько успокоило его совесть.

Первая неделя отпуска заканчивалась. Уже три дня друзья не виделись. Семья, конечно, должна быть на первом месте, а Хельмут Коппельман принадлежал к весьма многочисленному семейству. Наверное, все родственники сбежались посмотреть на его погоны. Герхард решил, что пора разрушить эту семейную идиллию. В конце концов им предстояло еще выполнить печальный долг.

В девять часов утра он появился у Коппельманов. Ради него аптекарь даже снял свой белый халат, это было свидетельством того, как сильно вырос Герхард в его глазах. Фрау Коппельман подала крепкий ликер, приготовленный по особому рецепту. Хельмута пришлось звать несколько раз. Наконец он явился, невыспавшийся, с всколоченной головой и воспаленными глазами.

У Герхарда на языке вертелось колкое замечание, но он промолчал: его заботило другое.

— Мы должны в воскресенье обязательно зайти к Апельтам, чтобы выразить соболезнование. — Слова его тяжело повисли в комнате.

— Да-да, — согласился Хельмут и пригладил волосы. — Мне ни разу не приходилось этого делать. Что вообще говорят в подобных случаях?

Глаза фрау Коппельман увлажнились, и она потянулась за платком. Аптекарь, который хорошо разбирался в соболезнованиях и прочих траурных ритуалах, вызвался помочь неопытным молодым людям:

— Проще всего избрать традиционную форму. — И он мгновенно сочинил целую речь: — Геройская смерть… наш скорбный долг… за народ и отечество… верный товарищ… навеки сохраним…

Герхард покачал головой и бросил неуверенный взгляд на Хельмута. Но тот был занят едой.

— Можно, конечно, и более конкретно… — произнес аптекарь, переменив тон. — Опираясь на общие воспоминания, особенно на те факты, где Хайнц показал себя с наилучшей стороны…

Друзья начали старательно припоминать. Лучший гимнаст в классе, потом в гитлерюгенде. А еще? Шустрый парень, оплеухи от Куле, нарекания от доктора Галля, затем первая любовь в Муне. Нет, это все не годится для траурной речи. Поэтому решили избрать общую форму, Герхард запомнил несколько выражений.