Герхард Грюммер - Скитания

Гербер очень скоро заметил, что Хансен не на очень хорошем счету у своего начальства. Его считали политически неблагонадежным, поскольку в послужном списке ефрейтора была сделана отметка, что его отца в 1934 году посадили в концентрационный лагерь. Самого Хансена призвали в армию вскоре после начала войны, хотя медицинская комиссия верфи, где он работал, признала его непригодным для военной службы.

С хладнокровной невозмутимостью, которой тайно завидовал Гербер, Хансен переносил все трудности. Откуда только брал силы этот человек? На его месте Гербер давно впал бы в отчаяние. Хансен уже три года служил на флоте и все еще оставался ефрейтором. Иногда во время несения караульной службы Гербер жаловался ему на тяжесть матросской жизни.

— Не унывай, — успокаивал тот. — Все пройдет, и, может быть, даже раньше, чем думают многие.

Матросы редко говорили о Хансене, поскольку плохо знали его. Сам же Хансен держался обособленно и дружил только с унтер-офицером машинного отделения. Они никогда не разлучались. Риттер намекнул, что они имели друзей на других катерах и что среди них были даже французы, с которыми они встречались где-то в городе. Однако ничего определенного на этот счет он сказать не мог, и, возможно, это было сплетней.

Новых матросов часто направляли на чистку картофеля — это была ненавистная для всех работа. Гербер считал ее недостойной мужчины, а Фогель проклинал за то, что постоянно резал себе пальцы. Всю первую половину дня они просиживали на корточках в узком камбузе, чтобы заготовить основной продукт питания на сорок человек. За работой они часто беседовали с коком Гердом Кнопом.

Кноп был родом из Померании, где раньше работал у помещика. Коку было всего тридцать два года, но лицо его, испещренное морщинами, казалось далеко не молодым. Жена Кнопа писала ему иногда письма. Неуклюжие и неразборчивые каракули, нацарапанные огрызком карандаша, занимали полностью весь лист бумаги. Он работала дояркой в поместье и едва сводила концы с концами, чтобы прокормить четверых детей. В ее письмах были только одни жалобы.

— О чем же она пишет? — интересовался Фогель.

Кноп отвечал кратко и выразительно:

— «Все плохо. Твоя Элли».

Во время службы на флоте Герда направили на четырехнедельные курсы поваров. При высоких продовольственных нормах приготовить вкусную пищу не составляло большого труда. Кноп строго следил за тем, чтобы каждый, от командира до молодого матроса, получал одинаковые порции. Он был апостолом справедливости.

На борту судна трудились французские рабочие. Необходимо было залатать некоторые места на верхней палубе. Так как специальных приспособлений для этого ни у кого не было, командование поручило эту работу частной верфи по строительству катеров.

Гербер получил приказ строго охранять французов с автоматом.

— Это предписано уставом, — сказал Кельхус, — иначе они будут саботировать.

Гербер выругался про себя. В то время как другие храпели после обеда на своих койках, ему снова приходилось стоять на вахте.

Три пожилых француза выглядели изможденными, но они были слишком горды, чтобы попросить у оккупантов тарелку супа. Герда Кнопа мало интересовала их гордость, так же как и приказ начальства не давать дополнительного питания неблагонадежным иностранцам. Он вел французов в свой камбуз и выдавал каждому полный обед. Трое мужчин с благодарностью брали миски с едой, а Гербер чувствовал себя обязанным быть на всякий случай начеку. Затем Кноп выдавал рабочим по пакету сухарей и исчезал.

Теперь уже Гербер оставался наедине с французами, и у него появлялась блестящая возможность применить свои знания языка. В то время как рабочие доставали инструмент, Гербер лихорадочно рылся в памяти в поисках необходимых слов.

— Месье, вы жители Сен-Мало? — наконец с облегчением спросил он.

— Конечно! — ответили рабочие и с удивлением посмотрели на юношу.

«Значит, они из Сен-Мало», — с удовлетворением подумал Гербер.

Французы намеревались с помощью специального длинного рычага вынуть старую просмоленную паклю, находившуюся между палубными досками, чтобы потом вставить в щели плотную прокладку. Тем временем Гербер готовился возобновить с таким трудом начатый разговор. Правила французской грамматики вспоминались с огромными усилиями. В конце концов ему удалось выяснить, сколько лет каждому из мужчин. Гербер чистосердечно признался, что считал их старше. Ну а что молодому матросу семнадцать лет, французы определили тотчас же. Потом снова наступила пауза. Герберу показалось, что французы отвечают на его вопросы неохотно. Ему пришла мысль угостить их сигаретами. После некоторого колебания они протянули руки. Сделав по нескольку затяжек, они загасили сигареты и завернули их в кусок газетной бумаги: нужно было оставить на завтра и послезавтра. Бедная Франция!