Герхард Грюммер - Скитания

Новый лагерь состоял из палаток различных типов и размеров. Все старье, которое только можно было найти, здесь использовалось. Некоторые двенадцатиместные палатки имели до дюжины полотнищ различных размеров и цветов. Поэтому лагерь был похож на цыганский табор.

Естественно, пленные немцы, воспитанные в атмосфере строжайшего порядка, не могли с этим мириться. Уже на следующий день предприимчивые люди путем интенсивных обменов оборудовали палатки более или менее похожими полотнищами. Поскольку различные страны имели собственные стандарты, палатки американского, английского и немецкого происхождения были установлены отдельно. По сравнению с первым лагерем в Бретани этот палаточный городок был уже значительным достижением.

Что касается питания, то руководство лагеря особенно себя не утруждало. Неподалеку от входных ворот сгрузили несколько больших ящиков. Для того чтобы построить беспорядочную толпу пленных, потребовалось целых полчаса. Прусский фельдфебель сделал бы это за две минуты.

В ящиках находилось два вида консервов: тяжелая банка — с бобами и мясом в томате, легкая — с печеньем. Все, вместе взятое, называлось рационом «Ц».

Пустую банку из-под печенья использовали как посуду для питья. Вода в лагерь доставлялась в канистрах. Она очень сильно отдавала хлором. Лагерное начальство очень опасалось возникновения эпидемий, поэтому содержание хлора в воде значительно превышало европейские нормы.

Очень боялись в лагере и огня. Повсюду стояло противопожарное оборудование, хотя в лагере, собственно, нечему было гореть. Но таково было предписание. Один обер-ефрейтор, который в начале тридцатых годов жил в США, дал по этому поводу краткое пояснение. Американцы, по его словам, боялись больше всего на свете трех вещей: бацилл, огня и коммунизма.

Однако его порядок перечисления не совсем соответствовал истине. Боязнь коммунизма была, пожалуй, гораздо большей, чем страх перед огнем и бациллами, вместе взятыми.

Два дня и две ночи почти беспрерывно шел дождь. Небольших перерывов между ливнями едва хватало на то, чтобы сбегать за питьевой водой или в туалет. Все отсиживались в палатках.

В соседней палатке, которая находилась в каком-нибудь метре от Гербера, играли в скат, громко комментируя ход игры. А она носила затяжной характер. Карты периодически шлепали по какой-то твердой поверхности. Шлепанье это время от времени прерывалось, когда кто-нибудь требовал от остальных капитуляции. Все те же выражения, все та же игра. Когда пронизывающий дождь несколько ослабел, Гербер перебрался туда.

— Мы играем на палаточное первенство, — гордо заявил ему низкорослый фельдфебель. — Каждый против всех, по пятьдесят партий.

Гербер насчитал в палатке пять человек. На долю каждого приходилось по двести партий. Идиотское упрямство!

Кое-кто рассказывал истории из своей жизни или какие-нибудь анекдоты, в которых порой юмора-то никакого и не было. Их даже и не слушали, но это нисколько не смущало рассказчиков. Ведь главное заключалось в том, чтобы как-то убить время. Еда и сон, прием пищи и доставка питьевой воды были единственным занятием.

В соседней палатке играли в покер. На французские деньги, которые уже ничего не стоили. Ставки делались большими купюрами. Когда кто-нибудь, блефуя, снимал весь банк, он великодушно раздавал всем банкноты, и карусель начинала крутиться заново: «Два валета, три короля! Полный дом!» Что происходило на белом свете, каково было военное положение страны — все это никого не интересовало. Создавалось впечатление, что пленные даже рады тому обстоятельству, что оказались отрезанными от всех известий.

Гербер, опираясь на палку, прохромал дальше. Должны же в таком большом лагере найтись несколько порядочных людей, способных размышлять. Только после долгих поисков он попал в палатку, где провел время не без пользы для себя.

Четверо мужчин с седыми головами разговаривали о профсоюзах. Гербер услышал здесь названия и понятия, которые были для него абсолютно новыми: борьба за повышение зарплаты, аккордная система, забастовка, работа с молодежью, социальное обеспечение, столкновения с предпринимателями, полиция и государственные органы.

Гербер знал лишь о немецком рабочем фронте. Каждый работавший — будь то рабочий, служащий или чиновник — становился автоматически его членом. Ежемесячные взносы удерживались прямо из зарплаты. О борьбе за повышение заработной платы или забастовках никогда не было и речи. Он вспомнил, как один из его школьных товарищей, отец которого являлся владельцем суконной фабрики, сказал однажды: «Рабочий фронт сделал нас снова господами в собственном доме». Отец его был известен тем, что платил своим рабочим самую низкую зарплату в городе.