Ганс Кирст - Покушение

— Разумеется. Мы разошлем его как можно быстрее во все инстанции.

— А приказы сверху? — Фельдфебель имел в виду телеграммы и радиограммы Ольбрихта, Штауффенберга и Мерца фон Квирнгейма. — Как быть с ними?

— Оставь их лежать без движения, — категорично посоветовал лейтенант Рериг.

На столе, на которым сидел генерал-фельдмаршал фон Клюге со своими гостями, горели свечи. Некоторое время все ели молча, но затем начальник штаба сообщил:

— У Сен-Ло и Кана идут кровопролитные бои. Крайне необходимы подкрепление и боеприпасы. Резервов нет. Фронт может быть прорван…

Командующий, казалось, не слышал его. Он пил кофе, и дрожащий свет свечей трепетал на его погруженном в глубокие раздумья лице. Глядя на командующего, люди из его окружения надеялись, что он наконец решится.

— Могу я просить вас о беседе наедине? — обратился к командующему генерал фон Штюльпнагель.

Они вышли в соседнюю комнату, где генерал сказал:

— В этот момент высшие чины СД, СС и гестапо здесь, в Париже, разоружены, арестованы и привлекаются к суду.

— Нет, — почти беззвучно промолвил фон Клюге, — вы не осмелитесь.

— Я нарисовал вам истинное положение вещей. Иначе поступить я не мог, господин генерал-фельдмаршал, а вы должны сделать соответствующие выводы.

— Об этом нужно было меня предупредить! — воскликнул возмущенно Клюге. — Я не участвую в этом. — И он решительно добавил: — Я снимаю вас с должности! — Клюге сделал усилие, чтобы успокоиться. Потом он направился к двери, но вдруг остановился, вернулся и сказал сердито и одновременно доверительно: — Попытайтесь бежать и укройтесь где-нибудь.

— Я не могу.

— У вас, Штюльпнагель, остается лишь эта возможность.

— Если вы последуете голосу вашей совести, все будет иначе.

— Я несу ответственность за сотни тысяч солдат. Кто снимет ее с меня? — промолвил Клюге.

— Подумайте о будущей Германии.

— Я не могу участвовать в этой авантюре. Это мое последнее слово. Все вы мне глубоко симпатичны, но я ни в коей мере не согласен с вашими действиями. Или я должен высказаться еще яснее?

— Нет, — сказал, отворачиваясь, генерал Штюльпнагель.

— Да — если бы эта свинья подохла! — заорал с досадой фон Клюге.

Вскоре после этого генерал-фельдмаршал подписал верноподданническую радиограмму верховному главнокомандующему: «…Преступная рука убийцы, предпринявшая злодейское покушение на Вашу жизнь, мой фюрер, благодаря воле провидения была остановлена… Поздравляю Вас и заверяю в моей непоколебимой, постоянной верности».

Войдя в комнату, Элизабет фон Ольденбург-Квентин увидела на столе открытый портфель, выдвинутые нижние ящики комода и лежавшие там в беспорядке фотографии. Лейтенанта фон Бракведе она, казалось, не замечала. Потом графиня закрыла за собой дверь, подошла к стулу и села. Она горько улыбнулась и закрыла глаза — видимо, от усталости.

Поколебавшись, Константин медленно заговорил:

— Я, конечно, тебя не упрекаю…

— Почему же? — спросила Элизабет с неожиданной твердостью. Она открыла глаза и смотрела теперь на лейтенанта так, будто впервые его видела.

Он стоял посередине комнаты. Его Рыцарский крест одиноко поблескивал в позднем свете зари, а юношеское лицо приобрело какое-то старческое выражение. Ее охватила жалость к Константину.

— Поверь, я не совершила ничего такого, в чем бы ты мог меня упрекнуть, — проговорила она, и голос ее звучал прерывисто и глухо. — Скажи, что тебя беспокоит?

— Ничего, — жестко отрезал Константин.

Элизабет протянула было руки ему навстречу, но тут же бессильно их опустила.

— Фотографии? — спросила она с усилием.

— Нет. Все эти фотографии — твое личное дело.

— Пусть так. — Элизабет почувствовала некоторое облегчение. — Что же тогда, Константин? Содержимое портфеля?

— Нет, — равнодушно ответил он, — и до этого мне нет дела. Это касается только моего брата. Кроме того, я, как и прежде, убежден, что мой брат — честный человек.

— Он действительно таков, — заверила его с жаром графиня Ольденбург. Она встала и подошла к окну.

В бесцветном небе уходящего дня проскальзывали красные полосы заката. Они окрашивали в розовый цвет стены узкой комнаты, падали на лицо Константина, которое, казалось, пылало. Он протянул графине письмо брата. Его рука дрожала, и листок бумаги трепетал, как крыло голубя.

— Это? — спросила она.

— Да, — ответил он и, поскольку Элизабет письма не взяла, уронил его рядом с портфелем на стол.