Герман Нагаев - Второй фронт

Пустырь, на котором можно было разместить до шести стадионов, огородили забором, осветили прожекторами, и он превратился в гигантский человеческий муравейник. Десятки экскаваторов и кранов, беспрерывный поток машин, тракторов с тележками, лошадей, железнодорожных составов с материалами, тысячи землекопов, каменщиков, плотников, опалубщиков, бетонщиков, монтажников железных конструкций копошились на этом развороченном пространстве круглые сутки. Даже в обеденные перерывы работы не прекращались ни на одну минуту — обедать ходили по очереди.

Махов раза два приходил на строительство и, постояв, уходил, никому не сказав ни слова: боялся своим вмешательством помешать делу, которое буквально кипело.

Помимо длинных котлованов под фундаменты стен, копались ямы под фундаменты станков, под термические печи, под опоры могучих портальных кранов. Рылись траншеи под различные коммуникации. Десятки инженеров с чертежами в руках строго следили за работой на своих участках, не допуская путаницы, неразберихи, хаоса.

Как только застывал фундамент, в который укладывали и бут, и куски гранита, и булыгу, и глыбы известняка, — все, что было поблизости, — каменщики сразу же начинали возводить стены, а монтажники устанавливать опорные колонны и перекрытия. Таких темпов работы, такого неистового старания нигде и никогда не видели даже ветераны-строители, бывшие героями первых пятилеток. Гигантский танковый корпус с каждым днем рос, как трава по весне, вздымаясь все выше и выше.

Махов, боявшийся поначалу, что строители не управятся до зимы, теперь поверил Самсонову и почти ежедневно звонил ему, справлялся, как идут дела, спрашивал: не нужна ли помощь.

— Готовь производство, Махов. Мы не подведем! — слышался в ответ уверенный голос.

— Неужели справитесь одни?

— Вот именно! — отвечал Самсонов.

Все же Махов заглядывал на строительство, подолгу стоял, любовался, всматривался в простые, грубоватые липа каменщиков, бетонщиков, монтажников.

«Упрямый, несгибаемый народ. Как работают! А! Таких никакая беда не сломит…»

Как-то вечером, вернувшись со строительства, постучал в дверь Копнову.

— Ты, Валентин, не заглядывал на строительство танкового корпуса?

— Как же? Только сегодня там был. Вот это работают!

— Видел? То-то же… А читал о них стихи в многотиражке?

— Нет, еще не заглядывал…

— Вот газета, ну-ка почитай.

Копнов развернул газету.

— Верно! Такие они и есть. Вали дальше!

— И поплатится! Еще как поплатится-то! — воскликнул Махов. — Только бы побыстрей возвели танковый корпус и дали бы развернуться нам… Только бы побыстрей…

Шубову врезались в память слова Сарычева: «Теперь главное — танки! Этому должно быть подчинено все!..» «Да, он прав: немцы подходят к Москве, не сегодня-завтра падет Киев, а Сарычев спокоен. Очевидно, верит, что мы устоим. И Махов верит! А я как-то растерялся… Естественно, меня ототрут с тракторами. Чтоб быть на виду — нужно жать на танки. А ведь я вполне мог бы возглавить это дело. Я знаю завод! Кому же еще руководить? Покажу себя, и Парышев поймет, что нужно опираться на меня. Надо делать так, чтоб ни одно указание Парышева не проходило мимо». Он позвонил. Вошла, как всегда, накрашенная секретарь. Она была сестрой его жены, и Шубов был с ней откровенен.

— Ты опять, Матильда, намазалась? Должна понять, что война и это неприлично. Разные люди бывают у меня.

— Понятно, Сеня. Что еще?

— Все телеграммы Махову просматривай и прежде показывай мне.

— Понятно. Что еще?

— А теперь иди и смой краску.

Матильда фыркнула и ушла, но минут через двадцать явилась снова.

— Что, смыла?

— Нет. Телеграмма Махову. Правительственная.

— Давай!

Шубов развернул телеграмму:

«Приднепровцы телеграфировали, эшелон пятнадцатитонным молотом попал под бомбежку. Уничтожен шабот молота — стопятидесятитонная стальная отливка. Срочно примите меры отливки шабота на месте. Сегодня вылетает нарочный с чертежами. О результатах сообщите незамедлительно.