Николай Иванов - Объект 217

Валентина Иванович сама впервые пожалела об отсутствии личных апартаментов, извинилась:

– У меня с девочками одни нары, сил и времени обустраиваться не было. Простыночкой, конечно, отгородилась, а так – все со всеми. Вон там столик есть. Погоди, только письма раздам.

Вытащила из сумки несколько желтых, исписанных адресами и проштампованных цензорами солдатских треугольников, но вдруг остановила себя. Обернулась к настороженно глядевшим на нее девчатам, сделала вид, что доставала папиросы. Даже взяла «беломорину» в зубы, незаметно опустив при этом конверты обратно. Пояснила сопровождающему:

– В другой раз. Там похоронка для Вари. После. После стройки, а то будет вселенский вой, а не работа.

Не сдержалась, снова оглянулась и сразу уперлась взглядом в Варю. Та в тревожном ожидании подалась навстречу, но Валентина Иванович кивнула сразу всем – все нормально, мы сегодня без известий. Задымила папиросой. Указала Соболю тропинку к столику, где могли побыть без свидетелей.

Однако, едва поравнялись с навесом, их неожиданно окликнули:

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, мне сказать…

Поднявший по-школьному руку Семка просил обратить на него внимание, вызвать к доске и спросить урок, но Кручиня с гаканьем опустил, промахиваясь, трамбовку на его ногу. И пока напарник прыгал на другой от боли, Иван Павлович сам пояснил просьбу парня:

– Носилок не хватает, товарищ лейтенант. Женщины в подолах камни таскают. Надо бы как-то посодействовать.

Соболь, как к последней инстанции, оглянулся на Валентину Ивановича, та недовольно посмотрела на жалобщика: доносить сведения и просьбы – моя задача, а не постороннего в бригаде человека. Но подтвердила контрразведчику: не хватает. Таскаем и в подолах. И хотя в должностные обязанности сотрудника СМЕРШа забота об условиях труда рабочих не входила, ради своей значимости лейтенант пообещал спутнице:

– Поставим вопрос.

Больше просьб не последовало, и лейтенант продолжил путь с бригадиром.

– Поставят вопрос, – сообщил оставшемуся без подмоги, сжавшемуся Семке напарник. Похлопал по сумке с пистолетом: – Я тебя предупредил, парень. Еще одна глупая попытка, и… Извини меня, но со мной разговор будет коротким, хотя я с твоим батькой и учился в одной церковно-приходской.

– Моего батяню кулаки вилами закололи!

– Знаю. И как видишь, те, кто жил рядом с вами, оказались опаснее, чем я, сидевший в лагере. Думай, какой враг настоящий. А пока дуй на пост.

Кивнул издали женщинам, прощаясь. Направил Семку в сторону леса.

– Не день, а бал-маскарад. И все мимо – и клоуны, и принцы, – проводив взглядами сначала начальство, потом мужчин, потом к нарам бабу Лялю с Полиной и Зорей, произнесла с неподдельным вздохом Стеша. – В таком случае я спать.

– Погоди. Я приготовила ужин, – попыталась остановить ее Наталья.

– Это где крупина за крупиной бегает с дубиной?

– Ничего, перезимуем. – Долгая русская зима приучила и летние трудности переиначивать на себя. – Валентина Иванович разрешила открыть тушенку и устроить пир через три дня, на мой день рождения, – извинилась за нынешнюю скудность стола Наталья. Не стала уточнять, что успела нарвать по опушкам щавель, добавила молодой крапивки – отменные зеленые щи получились. Пропасть от голода летом в лесу – это надо в тундре или пустыне родиться и жить. – Но кушать надо, хоть крупину с дубиной. Иначе свалимся под насыпь.

Стеша согласно покивала, но от своего намерения не отступилась. Проходя мимо Вари, замедлила шаг. Проговорила словно для себя:

– Эх, когда-то и я красивой, может, и не была, но уж молодой и заводной – точно! И какие ночи были до войны звездные, если бы кто знал!

Мечтательно закатила глаза, вспоминая довоенное время или только наговаривая на свою бурную молодость. Однако и этого оказалось достаточно, чтобы лицо Вари сделалось земляным, глаза мгновенно выцвели, руки опустились. Ни слова не сказав в ответ, вернулась к бревну, которое не докатила до цели. Взялась за кол, поддела четвертованную тушку сосны, напряглась, застонала от усилия. Наталья замахнулась мокрым полотенцем на Стешку, но не достала и тогда постучала по голове: думай хоть, где и что говорить. А Груня просто отобрала у подруги кол и усадила ее на легкую, золотистую корочку сосны. Той бы еще расти и расти, чтобы стать в итоге корабельной мачтой с алыми парусами, а не подпирать промасленные шпалы над безвестной речушкой. Но война вносила свои коррективы в жизнь не только целых народов, судьбы отдельных людей, но, видать, и в природу…