Александр Письменный - Фарт

— Разве это пир? — возмутился Петя. — Вы настоящих пиров не видели. Водку с мороженым едали? То-то!

Некоторое время ели молча. Потом Петя вдруг с ужасом вскричал:

— Маруся, а про салат с помидорами ты забыла?

Очевидно, и Турнаевой показалось, что она совершила ужасную оплошность, потому что, быстро выбежав из-за стола, она помчалась на кухню. Петя сейчас же поднялся, тихо сказал Муравьеву, что сейчас они отведают спиртного контрабандой, подошел на цыпочках к буфету и просунул столовый нож между верхними дверцами. Замок щелкнул, дверца раскрылась. Он вынул все тот же пузатый графинчик с водкой, быстро налил Муравьеву и себе, потом, помедлив, налил немного в винный стакан тетки и сказал:

— В качестве куртажных за молчание.

— Я водку не пью, — пробасила тетка, цепко хватаясь за стакан.

— Делаем раз! — скомандовал Петя и, услышав шаги жены, быстро поставил графинчик на место.

— Опять прикладывались? — спросила Турнаева.

— Я только понюхал, Марусенька. Меня запах заинтересовал. Показалось, что водка прокисла. Спроси тетю.

— Нет, неправда, он пил, и дядя пил, и тетя выпила, — закричал Вовка.

— Низкий предатель! — зашипел на него Петя.

Но тут же рот его растянулся в умиленную улыбку, и уголки губ добродушно приподнялись кверху. Так на детском рисунке меняется настроение свинки в зависимости от того, в каком положении находится хвостик: если он смотрит вниз — свинка грустная, если вверх — свинка веселая. За столом Петя сидел деятельно: то подливал кому-нибудь вина, то просил передать хлеб или какую-нибудь приправу, подсовывал Муравьеву всевозможные посудины, учил Вовку правильно держать вилку и нож; все это он делал одно за другим — едва окончив одно, принимался за другое. Легкие волосы, обрамляющие его широкую лысину, начинавшуюся со лба, растрепались и торчали по обе стороны, как рожки. Марья Давыдовна сказала, что он ведет себя, как тренер на футбольном поле. Пете сравнение понравилось, и он потребовал, чтобы ему принесли записную книжку и карандаш: он любил записывать удачные выражения.

В промежутках, когда Петя на мгновение утихал, тетка старалась втянуть Муравьева в разговор. Она расспрашивала его о Москве, о других городах, в которых пришлось ему побывать, жаловалась на скуку и недостатки Косьвы. Муравьев говорил мало и неохотно, но тетку это не смущало. Стоило Муравьеву произнести какую-нибудь даже малозначительную фразу, например о том, что на Урале суровый климат, тетка сейчас же поучительно говорила племяннице: «Вот видишь, Катенька». И Катенька начинала краснеть. Она знала, какую цель преследует тетка, стараясь втянуть Муравьева в разговор, и ей было стыдно. Слишком еще свежа была память о Гошке Севастьянове, чтобы думать о новом замужестве, слишком откровенны были стремления тетки подыскать ей лучшую партию.

— Наша Катенька занимает в Косьве такое видное положение — а что она имеет взамен? — говорила тетушка.

Все слова она произносила категорично, убежденно, непререкаемо, и за каждым ее словом чувствовался какой-то большой смысл. Муравьеву было неясно — какой именно, но Марье Давыдовне и Катеньке смысл тетушкиных слов, видимо, был понятен, потому что едва краска успевала отхлынуть от Катенькиных щек, как снова она начинала краснеть, а Турнаева все усмехалась и даже два раза, как показалось Муравьеву, подмигнула ему. И только Петя ничего не замечал и вдруг вламывался в разговор, как ковбой в пивной бар в американской киноленте.

Но вот он угомонился, отставил винный стакан и сказал:

— Баста, больше не пью, — и, взглянув на Муравьева, спросил: — Вам налить?

— Нет, что вы! Я и сыт, и выпил в меру, и всем чрезвычайно доволен.

— Мы с вами редко видимся. Как там у вас в цехе? Начинаете выправляться?

Муравьев поджал губы, качнул головой:

— Начинать, может, и начинаем, но медленно, ой как медленно! Если говорить откровенно, плохо еще работаем, из рук вон плохо.

Обед заканчивался. Дети выбежали из-за стола. Ушла в свою комнату Катенька. Тетка проводила ее любящим взглядом, многозначительно посмотрела на Муравьева и начала убирать со стола. Марья Давыдовна принялась ей помогать.

— В общих чертах картину я себе представляю, — сказал Петя, закуривая. Он глубоко затянулся, откинулся на спинку стула и продолжал, выпуская дым и следя за его кольцами: — Беда у нас с вами общая. Но если плохо у вас, в новом мартене, то представляете, каково мне, в моем заведеньице. Живем на отшибе, в полном забвении. Иногда просто теряешься — заводской мы цех или так себе, кустарная жестяночная мастерская.