Александр Письменный - Фарт

— А у вас как дела?

— Вы видели, — сталь даем.

— Буксир дали, — сказала Турнаева.

— Что в этом смешного, интересно знать? — сердито спросил Соколовский.

— Не сердитесь, Иван Иванович, я шучу. Могу я пошутить немножко?

— Можете, — мрачно ответил Соколовский.

Разливка стали заканчивалась. Мастер канавы отошел в сторону и крикнул машинисту крана:

— Готово, Вася! Гони кастрюлю назад.

Подошел Муравьев. Лицо его было вымазано в саже.

— Не обижайтесь на меня, Иван Иванович, но я знаете что скажу? Шандорин — первоклассный мастер, — сказал он.

— А я разве говорю — нет? Отличный мастер. Меня только его самомнение раздражает. Откуда он знает, что сталь расти не будет? Почему он так уверен, что плавка не холодна?

— Сами смотрели — цвет был правильный.

— А если сталь плохо раскислена?

— Значит, Шандорин уверен, что хорошо раскислена. Он раскислял.

— Уверен, — осуждающе повторил Соколовский.

Турнаева потянула его за рукав.

— Злюка, Иван Иванович, — сказала она.

Соколовский не замечал, что Турнаева тянет его за рукав.

— Как он выпускное отверстие пробивал, — злился Соколовский.

Подняв руку, он скорчился и ткнул правой рукой вперед, как фехтовальщик рапирой.

— Успокойтесь, Иван Иванович, — сказала Турнаева и снова взялась за его рукав.

Ей было смешно, что Соколовский не замечает этого. Но теперь Соколовский заметил.

— Что вы делаете, Марья Давыдовна? Рукав оторвете, — сказал он и потянул руку к себе.

— А что думаете? Оторву. Я к вам по делу пришла, а вы не обращаете на меня внимания.

— Я слушаю. Я все время вас слушаю. Верно, Константин Дмитриевич?

— За что вы Шандорина не любите?

— Кто? Я? Это же замечательный сталевар. Как его можно не любить.

— Иван Иванович любит всех замечательных сталеваров, — сказал Муравьев.

— Вот это правильно. Я их всех люблю до одного.

— Послушайте, перестаньте. С вами нельзя серьезно говорить, — сказала Турнаева и повернулась к Муравьеву: — Вы знаете, с Соколовским нельзя серьезно говорить. Он всегда кривляется.

— Пользуйтесь случаем, Марья Давыдовна, сейчас я серьезен, как никогда. И это состояние не будет долго продолжаться.

— Спешу, спешу! Так вот, я слышала, вы организуете стахановскую школу. Нужна наша помощь?

— Ваша помощь? — переспросил Соколовский.

Они остановились возле цеховой конторки. Муравьев зашел внутрь и сейчас же вышел с бутылкой пива и стаканом, надетым на ее горлышко.

— А-ля фуршет, как говорит Подпалов, — сказал он.

— Я пива не буду, — сказала Турнаева, — я не пью.

Соколовский ужаснулся:

— Московское пиво, Марья Давыдовна?

— Я не мартенщик, чтобы пиво пить, пусть даже московское. Я — женщина, — гордо произнесла Турнаева.

— Тогда — не скажу ни слова.

— Я опоздала, и вы опять кривляетесь?

— О господи! Константин Дмитриевич, кто из нас больше кривляется?

— Вы оба хороши, — сказал Муравьев.

Турнаева сморщилась, точно ей предлагали выпить английскую соль, и сказала:

— Давайте. Во имя общественного долга.

Она прихлебнула из полного стакана и кружевным платочком обтерла рот.

— Вот теперь я могу говорить. Создайте нам уют в помещении, — сказал Соколовский.

— Ну еще бы! Разве вы что-нибудь другое предложите?

— А что же другое можно предложить?

— Иван Иванович, предложите женщинам провести штукатурные работы. Это почти по специальности, — сказал Муравьев.

— Остроумный молодой человек, — раздельно сказала Турнаева и неодобрительно посмотрела на Муравьева.

Соколовский тоже посмотрел на Муравьева и сказал:

— Штукатурные работы — пожалуйста. Кровельные тоже можем предложить. Нам, вероятно, дадут такое помещение, где для строителей будет много дела.

— Послушайте, перестаньте. Я о вас двоих в газету напишу.

— Вам мало? — вскричал Соколовский. — Хорошо, заставьте мужчин аккуратно посещать школу.

Турнаева опустила руку со стаканом и сделала движение, точно собиралась выплеснуть на него пиво. Соколовский отшатнулся в сторону и нарочито испуганно проговорил:

— Не буду, не буду!

Над головой зашумел мостовой кран, таща на цепях пустой ковш. Рабочий с ломиком на плече прыгал вслед за ковшом по болванкам. Он закричал им:

— Поберегись!

Соколовский взял Марью Давыдовну под руку и отвел в сторону. И точно для того, чтобы говорить серьезно, им только и нужно было переменить место, Муравьев куда-то исчез. Соколовский стал внимателен, перестал шутить, и они заговорили о деле.