Александр Письменный - Фарт

— Татьяна Александровна, вы дома?

В открытом окне появилась Шандорина и пригласила их войти.

Турнаева объяснила, почему она не зашла вчера, рассказала о том, как упал Вовка; женщины поговорили о своих делах, и Шандорина повела смотреть комнату. Комната была квадратная, метров пятнадцати, одно окно выходило во двор, другое на улицу, в палисадник. Здесь было все, что нужно человеку: никелированная кровать, небольшой письменный стол, сосновый комод с зеркалом и два стула. Из вещей, не нужных человеку, были только две картины, засиженные мухами и желтые от старости. На одной был изображен пышный закат над зимней лесной дорогой, на другой — речка и березовая роща. В нижних углах картины черными печатными буквами значилось: «Рисовал живописец Птоломакин Н. С., г. Казань, 1903 г.».

Комната была светлая, чистая; недавно вымытый, хорошо крашенный пол блестел.

— Мне нравится комната, — сразу же сказал Муравьев. — А кормить меня сможете? — спросил он хозяйку.

— Смогу, но стол у нас неизысканный.

— Щи можете?

— Щи — могу.

— А что-нибудь вроде котлет?

— И это могу.

Шандорина засмеялась.

— Значит, договорились, верно?

Муравьев спросил о цене, вынул деньги. Хозяйка взяла их, не считая, и спрятала в кармашек передника. Муравьев условился, что переедет сегодня же. На крыльце, собираясь уходить, он спросил:

— А муж ваш где работает?

— Работал в старомартеновском, а недавно его перевели в новый мартен.

— Так мы с ним вместе работаем? — удивился Муравьев. — Как фамилия?

— Шандорин, Степан Петрович. Знаете его?

— Вот так штука! Как же мне его не знать?

И, выйдя на улицу, Муравьев спросил Турнаеву:

— Что я скажу теперь Соколовскому?

— Обязательно нужно отдавать ему отчет?

— Неудобно как-то…

— Теперь поздно об этом раздумывать, — сказала Турнаева.

Телефон в доме приезжих был на первом этаже, и Муравьев, не поднимаясь наверх, позвонил Абакумову и попросил дать ему машину для перевозки багажа. Абакумов сказал, что его машина недавно вернулась из Брусчатого, куда ездила встречать жену Подпалова: как только шофер пообедает и заправит машину, он ее пришлет.

Проходя мимо комнаты Подпалова, Муравьев услышал взволнованный голос Иннокентия Филипповича, а потом собачий лай. «Откуда у Подпалова собака?» — подумал Муравьев. Потом он вспомнил, что к нему приехала жена: вероятно, она и привезла собаку. Он отпер комнату, вошел и начал укладывать чемодан. Затем он зашел к коменданту дома приезжих, расплатился за стирку белья, взял паспорт. Когда он возвращался к себе, дверь из комнаты Подпалова открылась, и в коридор вышел Иннокентий Филиппович. Он был без воротничка, рубашка на груди была расстегнута; белоснежная его грудь и шея странно сочетались с красным потным лицом. При виде Муравьева Подпалов взмахнул пустым графином для воды и сказал:

— Константин Дмитриевич, полюбуйтесь, пожалуйста! — Он ткнул графином в раскрытую дверь, подхватил Муравьева под руку и потащил к себе в комнату.

Возле круглого столика в кресле сидела пожилая полная женщина с приятным, спокойным лицом. Сидела она, глядя на пол, поглаживая ручку кресла. Другая ее рука бессильно лежала на коленях. Навстречу Муравьеву с пола поднялась немецкая овчарка, испытующе посмотрела на него, потянула носом и, не обнаружив ничего подозрительного, снова легла. Подпалов подвел Муравьева к жене.

— Зина, познакомься с Константином Дмитриевичем и послушай, что он говорит. Константин Дмитриевич коренной москвич, он тебе охарактеризует Косьву. Ну-ка, Константин Дмитриевич, расскажите ей.

— О чем, Иннокентий Филиппович?

— О Косьве. О всей этой бестолочи, бескультурье. Ну? Как вы мне говорили.

— По заказу как-то не выходит, Иннокентий Филиппович. Тут нужно вдохновение. А кроме того, должен сознаться, я обжился и попривык.

Смущенно Муравьев развел руками и посмотрел на Иннокентия Филипповича, а затем перевел взгляд на его жену.

Зинаида Сергеевна молчала, и Муравьев, чтобы сказать что-нибудь, спросил ее:

— Хорошо доехали?

Подпалова поблагодарила.

— Вы спросите ее, зачем она приехала, — не унимался Иннокентий Филиппович. Он продолжал стоять с пустым графином в руке и, горячась, размахивал им, как палицей.

— Я тебе уже говорила, — спокойно сказала его жена.

— Я — маленький мальчик, меня могут цыгане украсть. Должен был человек поехать на днях в Москву и не поехал, так она, видите ли, стала волноваться.