Александр Письменный - Фарт

— Да, конечно, и у вас положение незавидное. Но, между прочим, следует учитывать возможности. Вы — на положении филиала, оборудование у вас старое, маломощное. А сравните, какие возможности у нас: первоклассные печи — и как они безобразно используются.

— У вас возможностей, ясно, гораздо больше, но меня-то интересует сейчас Брусчатинский завод. Почему его держат в загоне? Мы такой же полноправный цех, как механический, в котором орудует моя знаменитая сестрица. Рачительного хозяина у нас в комбинате нет. Менять надо директора. На заводе, может, слышали, меня считают покладистым человеком. Так, наверно, и есть. Так вот, покладистый человек говорит вам: с нашим директором из отсталости мы не выберемся, сколько бы ни старался он отыграться на успехах моей сестрицы. Тем более что эти успехи, что бы там ни говорили, весьма сомнительны, — Петя озабоченно покачал головой. — И Катюшку, знаете ли, жаль. Закрутили голову девчонке. От мужа ушла. Нос задрала… Гнилая какая-то струя образовалась у нас в Косьве… Писать надо в область, в главк.

— Кое-что делается в этом направлении, — сказал Муравьев.

— О-о, интересно! Что же именно?

Соколовский не делал тайны из того, что они с Лукиным готовят статью в областную газету, но Муравьев не считал себя вправе рассказывать об этом.

— Сейчас ничего больше сообщить не могу, — сказал он сдержанно.

— Очень интересно. И весьма своевременно. Вот бы осушить это чертово болото! До чего хочется по-настоящему работать!..

Женщины убрали со стола. Марья Давыдовна любовно погладила своего Петю по лысине и спросила Муравьева:

— Пошли, Константин Дмитриевич?

Она скрылась в спальне, повозилась там немного и вышла с шелковым платком на плечах.

Они пошли по тенистой, узкой улице. Гремело радио в открытых окнах. Коровы были уже в своих хлевах, и сытое мычанье раздавалось вперемежку с призывами Кармен.

— Должна вас предупредить, — говорила Турнаева, — тетя — убийственный человек. Вы поморщиться не успеете, как она вас окрутит с Катенькой. Женщины, только что бросившие мужа, самая опасная категория для холостяков.

Муравьев смеялся, уверял, что он жених безнадежный, тетушка старается совершенно напрасно. Но Марья Давыдовна, устрашенная силами тети, была далеко не так уверена в безопасности Муравьева. Неурядицу в Катенькиной семейной жизни она, видимо, не принимала всерьез, может быть, вообще относилась к своей золовке несколько иронически.

По своей обычной привычке заглядывать дальше, чем следует, Муравьев подумал даже: не завидует ли Турнаева Катеньке, не ревнует ли к ее успеху?

— Не знаю, любила ли наша Катенька когда-нибудь Геннадия Севастьянова по-настоящему, но так быстро разочароваться в своем замужестве — это мне непонятно! — заметила Турнаева.

— А вы своего мужа любили? — спросил Муравьев. Катенька его не интересовала.

— Любила? — удивилась Турнаева. — Странный вопрос. Что значит — любила? Я и сейчас его люблю. Он мой муж. Как же иначе?.. — Она помолчала. — Знаете, лет девять назад, еще когда он за мной ухаживал, он всегда при моем появлении снимал кепку.

— Неужели это вас и привлекло?

— Опять острите? Хроническое остроумие — вроде затяжной болезни, последствия остаются на всю жизнь.

— Вы строги ко мне, Марья Давыдовна.

— Ни капельки. Но, впрочем, правда, я и сама заметила: когда я говорю с вами, у меня всегда почему-то какой-то дурацкий тон. Это верно. Точно вы маленький, а я большая.

— Сознательности больше, а?

— А что вы думаете? Очень может быть.

— Очень. А вот скажите: почему вы ордена никогда не носите?

— Носить орден — мужское дело. Мужчина — он ходит в костюме, пиджак меняет редко, а женщина раза три на день платье переоденет. Каждый раз перевинчивать орден?.. А кроме того, платье — вещь тонкая, материя оттягивается, некрасиво.

— Для женщин надо было бы ордена на манер ожерелья, так, что ли?

— Внесите такое предложение.

— А по-честному: может, есть какие-нибудь другие причины?

— Какие же другие?

— Ну, излишняя скромность, например?

— На меня похоже?.. — спросила Турнаева и засмеялась. — Вот сюда, пожалуйста.

Турнаева провела его через городской парк, и они вышли на просторную, покрытую чахлой травой, пустынную Красную площадь. На противоположной стороне ее находился Дворец культуры — массивное, неуклюжее здание из серого камня.

За пыльными кустами желтой акации, огораживающими палисадник, виднелся маленький одноэтажный дом. Турнаева немного раздвинула кусты и закричала: