Михаил Журавлев - Одержимые войной. Доля

Неспешно вышагивая вдоль длинных единообразных рядов последних пристанищ человеческих тел, Гриша вдруг вспомнил, как был здесь незадолго перед уходом в армию. Также светило солнце, белели стволы берёз. Сын размышлял о судьбе отца, о его детстве и юности, о войне, которую тот пережил мальчишкой, и ещё о чём-то, сейчас и не вспомнишь. Как странно увидеть то же самое место, в такую же точно погоду спустя столько лет! Вроде, не изменилось ничего, но это только здесь, в оторванном от живых пространстве кладбища, где так и должно быть – неизменный покой и вечность. А там, за оградами, увы, всё другое. Ничего не осталось ни от мальчика Гриши Берга, вместо которого бродит кладбищенскими аллеями зрелый и даже слегка потяжелевший мужчина Григорий Эдвардович Шмулевич. Ничего не осталось от романтического увлечения музыкой, готовности ловить каждую премьеру, часами слушать редкие записи. И, похоже, сбываются слова отца о том, что любить искусство можно и владея крепким ремеслом, и Шмулевич за последние полгода вполне освоил премудрости делопроизводства… Ах, Боже ты мой, Боже! Но какое ж это ремесло? Ничего не производит, переводит килограммы бумаги, стирает ноги в приёмных с одной целью – так запудрить мозги чиновникам, чтобы те подписали требуемые разрешения, невзирая на очевидную лживость подсовываемых им филькиных грамот. А они, похоже, и без подсказок знают, что всё это фикция, однако почему-то подписывают бумаги, берут установленную мзду за подпись, печать, телефонное согласование, факсимильное отправление и тому подобное. Мощнейшая бюрократическая машина проворачивает шестерёнки своих механизмов, на выходе не выдавая ничего, кроме таких же бумаг, бумаг, бумаг… И за эти бумаги люди платят, чтобы потом вновь обратить одну бумагу (деньги) в другую бумагу (акции, лицензии, свидетельства, договора), а те, в свою очередь, вновь обращаются в бумагу (деньги). И так до бесконечности. Григорий сплюнул от раздражения, но всё же отогнал от себя назойливую мысль. Нет! Совесть его спокойна. Он знает, что занимается высокооплачиваемым ничегонеделанием, но зато теперь, когда у него есть настоящие деньги, он может начать приступать к осуществлению своей мечты – создать камерный коллектив, который он возглавит как дирижёр, и выступать с ним в концертах, где наряду с классикой будет звучать и его музыка. Это цель, такая благородная и возвышенная, что не может не оправдывать средства, хоть и неприятные, но не грязные. Разве он убил кого-нибудь? Разве предал?

Он сел на скамью под старой елью.

«Итак, прежде всего, я никого не предал. Я честен перед собой и перед людьми. Если общество создаёт такую систему, и без неё жить не может, неужели ж я должен пытаться перестроить систему, устраивающую большинство? И что с того, что моя работа непродуктивна, в смысле производства какого-либо потребительского продукта? В конце концов, любой управленец ничего конкретного сам не производит, не значит же это, что его труд бессмысленен! Да и музыка, если разобраться, также не производство каких-нибудь благ. Однако едва ли без неё возможно существование человечества».

Гриша закурил, щурясь на дым и на солнце, и боковым зрением увидел одиноко бредущую сквозь белоснежное пространство чёрную фигуру. Мужчина в монашеском одеянии неторопливо шагал по аллее, приближаясь к старой ели, и как будто не замечал ничего вокруг. Монах был всецело погружён внутрь себя.

«Наверное, так и должен выглядеть настоящий монах. Отстраненный, сосредоточенный, невозмутимый, – подумал Гриша». И вдруг ему захотелось подняться с места, подойти к незнакомому монаху и попросить его благословения. На что? Зачем? Григорий и сам бы не ответил. Но желание было столь сильным, что, повинуясь ему, он пошёл навстречу мужчине, даже забыв, что в руке держит сигарету. Он вспомнил о ней, лишь когда они уже поравнялись, и отступать было поздно. Монах вскинул на подошедшего молодого человека серо-голубые глаза и, слегка покосившись на сигарету в его руке, молвил:

– Мир тебе. Хотел ли чего?

– Я… Извините, батюшка, я даже не знаю, как это. В общем, я человек совершенно невоцерковлённый. Кажется, так это называется. Но мне почему-то очень захотелось… Нет, не так говорю, – Гриша помялся, покрутил в пальцах тлеющую сигарету и попробовал сначала. – Понимаете? Мне это очень нужно… В общем, мне нужно, чтоб вы меня выслушали, – сбивчиво выпалил Шмулевич и начал краснеть.

– Исповеди хочешь? – с грустным дружелюбием спросил монах и добавил: