Михаил Журавлев - Одержимые войной. Доля

– Костя, – за профессора ответил Краевский, – я думаю, ты должен знать, Владислав Янович предложил мне…

– Руку и сердце, – съязвил Костя.

– Дурак! – обиделся Краевский. А Беллерман, смеясь, воспользовался паузой и вмешался:

– …форму взаимовыгодного сотрудничества. У меня есть кой-какие материалы из области популярной медицины. Я думаю, это привлечет читателя. На предпоследней страничке можно было бы давать всякие рецепты, травы, и тому подобное. Это нынче в моде.

Краевский обескуражено посмотрел на профессора.

– Угу! Продажа народных травок оптом и в розницу по гарным ценам, – недоверчиво пробасил Костя, а Беллерман, словив взгляд главного редактора, добавил:

– Правда, я не понял, принял ли Анатолий Владимирович моё предложение. Если не принял, то у меня есть и другие идеи.

У Краевского с души отлегло. А Костя вновь забил гвоздик:

– Я тильки оце не розумию, вам, Владислав Янович, дуже хочется зробить нам що-нибудь гарне чи шо? Це як наче за дивчиной ухаживаете.

– Вам это, похоже, не нравится, Константин?

– А я и не дивчина, щоб мени нравилось чи не нравилось. Просто вам-то з нас який прок?

– Меня всегда умиляло, почему в нашем русском обществе таких ошеломляющих успехов добиваются малороссы, – поигрывая бликами на стёклах очков в никелированной оправе, протянул профессор. Костю аж передёрнуло:

– Шило, побач, як наш профессор з русской фамилией Беллерман хохлов прыжучив. Вы, Владислав Янович, чоловик солидный и уважаемый. В своём деле, гадаю, ведущий специалист. Но це не значить, що в филологии и истории тоже. Швыдкие суждения ума не кажут.

– Ну что ж, извините, если я задел ваше национальное самолюбие. Я думаю, мне лучше пойти. Ещё раз вас всех поздравляю. А вы, Анатолий Владимирович, подумайте, подумайте хорошенько над моим предложением. Всего доброго.

Кийко хотел было бросить вдогонку: «А дзуськи «задели!», да махнул рукой. А когда тот скрылся из виду, Краевский спросил великана:

– Какого лешего ты взъелся на него?

– Та щоб очи мои его не видели! – сплюнул Костя, – Дуже жидов не люблю.

– Тоже мне, западенец незалежный! Нашёл жида!

– Самого, что ни на есть, распорхатого, – заключил Кийко и провёл в воздухе рукой, словно шашкой рубанул. На самом деле, нынче Беллерман задел болезненную с недавних времён для хохла тему. После Беловежской трагедии, когда три плутоватых брата-славянина – Ельцин, Шушкевич и Кравчук втайне от мира и своих народов сговорились о расторжении Союзного договора, то есть об уничтожении СССР, украинцы, живущие в России, белорусы, живущие на Украине, враз стали для многих чужаками. Прожив среди русских полжизни, при том, что вовсе не приспосабливался быть, как все, и даже не пытался говорить чисто по-русски, Кийко прежде не ощущал ущербности своего существования здесь, а не в родной Могилёвщине. Ему и в голову не приходило искать встреч с земляками лишь на том основании, что они земляки, а тем более, активно пытаться наладить контакт с землячеством. Если случайно где и встречались земляки, они приветливо здоровались друг с другом, но, перекинувшись парой слов, обычно спокойно расставались. Не было потребности устанавливать дополнительные, а потому искусственные, связи. Теперь всё иначе. Явная глупость такого положения вещей, при котором действительность заставляла человека задумываться о своих национальных корнях там, где не было и не могло быть никаких противоречий с народом, в среде которого живёшь, задевала Костю всё больнее и больнее. Он впервые задумался о том, что, пожалуй, стоит выбрать, научиться ли говорить по-русски или перебираться на историческую родину. Ближайший отпуск он уже решил провести у своей тётки, чтобы собственными глазами посмотреть, сможет ли он вписаться в украинскую жизнь. А ведь не был там больше десяти лет, писал редко, в ответ получая в каждом письме замечания, что по-украински пишет с ошибками. И тут и там выходило – недоделок! Реплика Беллермана, пришедшаяся по больному месту, вывела Кийко из равновесия настолько, что он позволил себе обозвать профессора жидом, вкладывая в это слово не столько определение национальности, сколько уничижительный смысл, какого, на самом деле, вполне литературное слово не имеет.

– Ладно, – перевёл тему Краевский, – кроме борьбы с семитами и антисемитами в нашей редакции есть множество тем, которые надо разрабатывать. Первый номер у нас свёрстан, но мы должны мыслить на три номера вперёд. Ты согласен со мной?