Михаил Журавлев - Одержимые войной. Доля

– Анатолий Владимирович, это вопрос от газеты «Комсомольская правда». Скажите, а видите ли вы как главный редактор для себя возможность лично участвовать в политике? Я имею в виду выборы на региональном или федеральном уровне.

– Мне кажется, вы забегаете вперёд. Сегодня мы только открываем газету. Нельзя ж говорить о том, чего нет! Давайте о газете.

Беллерман, сидевший в зале, удовлетворённо кивал головой, положительно отмечая каждое слово своего очередного «клиента». После Долина и Локтева в числе его, как он их сам называл, «испытуемых» побывало ещё несколько. Все, так или иначе, были связаны с аппаратом партии Локтева. Некоторые схемы коррекции личности были отработаны до мелочей, и Владислав Янович испытывал просто глубочайшее удовольствие, наблюдая, как его 9-й «испытуемый», проходивший, в соответствии с первой буквой своего прозвища, под грифом «Испытуемый Ш», блестяще выполняет вложенную в него программу, до мелочей совпадая с её деталями. В частности, выражение «нельзя ж говорить о том, чего нет» было произнесено так искренне! А ведь никогда такая фраза не жила в лексиконе Краевского. В речи профессора такие обороты появлялись сплошь и рядом. Ещё с курсантских времён Беллерман знал: один безотчётно заимствует обороты речи у другого при полном согласии с ним. Причём, бывает даже, двое спорят между собою, и в какой-то момент спора один повторяет кусок речи другого, продолжая отстаивать свою точку зрения. Значит, он уже проспорил и продолжает спор по инерции, а в сознании его уже засела противоположная позиция, только сам он этого пока не осознал. Если же заимствование чужих фразеологем происходит заочно, не во время непосредственного общения с тем, от кого «набрался», то это верный признак полного подавления индивидуального мышления «заёмщика». Это знали почти все выпускники ВУЗов системы «Конторы Глубокого Бурения». Не случайно в советские времена, обучая подрастающий комсомольский, партийный, профсоюзный или хозяйственный актив, инструктора, имеющие отношение к Конторе, прививали подопечным привычку цитировать в своих выступлениях вышестоящее руководство не только по сути, но и подражая стилю их выступлений. Эпоха владычества КПСС закончилась. КГБ официально прекратил существование. А привычка осталась. Потому теперь по стране ходило не меньше «мини-Ельциных», чем пару лет назад «мини-Горбачёвых», а до того «мини-Черненок» или «мини-Андроповых». Правда, двум последним слишком малый срок был отмерян на властвование, чтобы успело взойти на сцену достаточное количество подражателей.

Сейчас, слушая Краевского, Беллерман отмечал: его 9-й «испытуемый», пожалуй, самое совершенное произведение из всех, и, если бы не индивидуальные недостатки этого человека и не столь малозначимая роль, отводимая ему в Большой Игре, можно было бы его руками горы сворачивать.

После пресс-конференции Краевский подошёл к профессору и попросил уделить ему несколько минут.

– Владислав Янович, – начал Шило, – я хотел бы, прежде всего, выразить вам огромную искреннюю благодарность.

– О чём вы, дорогой мой? – улыбнулся профессор.

– Благодаря вашей методике я стал абсолютно счастливым человеком. У меня такое ощущение, что моих сил теперь достанет на самые что ни на есть настоящие подвиги.

– Ну, уж, прямо, подвиги! – похлопал Краевского по плечу Беллерман и вновь отметил: Краевский запрограммирован в совершенстве, в его речи опять словцо, прежнему Шилу органически чуждое, а нынешний произносит его естественно и просто, одно из излюбленных слов Беллермана – «абсолютный». – Нам с вами, Анатолий Владимирович, следует подумать не о подвигах, а о планомерной работе. Я хотя и не состою в вашей партии, но не безразличный вам человек и свидетель зарождения вашего движения, можно сказать, из сочувствующих…

– Так за чем же дело стало! – перебил Краевский. – Вступайте. Я без колебаний дам вам рекомендацию, а Дмитрий Павлович…

– Нет-нет, – в свою очередь, перебил Беллерман. – Увольте, дорогой мой, я коммунистом был, наверное, коммунистом и помру. И вовсе не из сочувствия коммунистической идеологии, а просто из приличия. Нельзя же по десять раз менять партбилеты.

Говоря это, профессор наблюдал за выражением лица собеседника. Последняя реплика Краевского вновь выдала в нём прежнего Шило, и это профессору не понравилось. Однако, судя по всему, мимолётная тень прежнего человека не была ни замечена, ни осознана самим Краевским. Через минуту Беллерман успокоился и продолжил сдержаннее: