Валерий Цапков - Шоколадная медаль

За дверью, где жил Забельский, секретарь газеты, и еще четверо, судя по списку на двери, явно «гудели» . Слышались веселые голоса, бренчание гитары. Олегов осторожно постучал, голоса стихли.

— Кто?

— Свои, — развязно ответил Олегов, пытаясь интонацией успокоить компанию.

Дверь отворили, Олегов вошел. Человек пять, из них двое в гражданской одежде, в картинных позах сидели на двух кроватях, между кроватями стояли две сдвинутые табуретки, уставленные стаканами и снедью. Бренчание гитарных струн неслось из двухкасетника, рядом стоял мольберт и приоткрытая коробка с красками.

— Знакомьтесь, это Миша, из семнадцатого, — представил его Забельский.

— Присаживайся!

— Да я по делу. Николай, краски чуть-чуть дашь? — спросил Олегов, делая вид, что совершенно не замечает бадьи, нескромно выглядывающей из-под кровати. Забельский махнул рукой, усадил его рядом с круглолицым лейтенантом в полушерстяной полевой форме, в которой офицеры ходят только в Союзе. Олегову дали стакан, Забельский зачерпнул из бадьи котелком и разлил всем мутной беловатой жидкости. Брагу Олегов любил, любил за то, что она быстро ударяла в голову, но так же быстро, с мочой улетучивалась, что в военной обстановке было ценным.

— Слушай, вот он про Эдика вашего хочет написать очерк в окружную газету, а мы не советуем, — Забельский кивнул головой в сторону лейтенанта, тот глянул круглыми карими глазами на Олегова.

— В общем-то, вы правы, — пожал плечами Олегов.

— Но почему? — с досадой спросил лейтенант.

— Честно скажу, сам не знаю, — солгал ему Олегов и невольно улыбнулся.

Он вспомнил, как Эдик, старшина разведроты, экзаменовал Найденова в знании английского языка, а тот все недоумевал, чего это прапорщик привязался. Эдик потом по секрету спросил у Олегова, надежный ли парень Найденов, можно ли его взять с собой в качестве переводчика в публичный дом. Олегов посоветовал взять, но Эдик сам отказывался от затеи, до него дошел слух, что в Кабуле свирепствует трудноизлечимый гонконгский триппер.

— И все вот так, — со злостью сказал лейтенант, допил свой стакан и обратился к своим коллегам по перу. — Ладно, мужики, вы мне за три дня много чего рассказали, но мне нужен негатив. Иначе меня в Ташкенте, когда вернусь из командировки, не поймут.

Компания примолкла, обернулся даже мужик в штатском, которого Олегов не сразу заметил. Тот все это время пытался рисовать портрет старшего лейтенанта, тот спал на стуле, уронив голову на баян, лежащий на коленях. На картине старлей с баяном не спал, а задумчиво глядел вдаль.

— А нету негатива, у нас все классно, — зевнув, ответил толстенький капитан.

— Тогда я пойду и найду сам. Да вы и сами кое-чего по пьяни наболтали, — злорадно сказал темноглазый лейтенант.

— Ты ведь на боевые собираешься с полтинником? — как бы между прочим спросил Забельский.

— Да при чем тут это?

— А ведь по одному ходить нельзя. Тебе сопровождающих дадут, человека два.

— Ну и что?

— А ты не боишься, что тебя на мину посадят?

— Как?!

— А вот так, — Забельский сделал мечтательное лицо и нараспев, как учат в школе на уроках художественного чтения, произнес: «..Внезапно из-за скалы громыхнул взрыв. Все бросились туда, но мужественного журналиста, истекавшего кровью, спасти уже не удалось…»

— Мужики, да вы что, серьезно?! — жалобно спросил лейтенант, про подобного рода трудности в сборе материала в училище не рассказывали.

— Шутим, конечно, не принимай всерьез!

Все смеялись. Улыбался и лейтенант. Согласно училищного курса марксистско-ленинской философии второй стороной основного вопроса философии являлось: познаваем ли мир. За эти три дня в Кабуле этот вопрос заслонил для него все остальные. Замполит дивизионной разведроты с усмешкой рассказал, как они привезли пленного «духа» в роту, заставили выучить наизусть обязанности дневального на русском языке, кормили кашей из столовой — тот был счастлив, получая каждый день бачок перловки, а когда надоело забавляться, отвели на пустырь за автопарком и посадили на ящик с тротилом, предварительно связав.

— Мы ему сказали, Али, спроси у Аллаха, какая погода завтра, после чего подожгли огнепроводный шнур…

— Неужели правда?!

Тот замполит внимательно посмотрел в глаза корреспонденту окружной газеты, поскучнел и ответил:

— Уж и пошутить нельзя! У кого хочешь спроси, не было такого.

Он не поверил, пошел в разведроту, пытался вызвать солдат на задушевный разговор. Те охотно рассказывали о героизме товарищей и коварстве «духов» , делая удивленные лица, когда он пытался перевести разговор на тему трофеев, наркотиков, обращения с пленными. Он уже имел блокнот, наполовину заполненный рассказами четвертых лиц о том, что они слышали от третьих лиц о происходящих событиях. Он был в отчаянии, так как летел в Кабул с конкретным планом: столкнуться с мерзостью и грязью войны, после чего разочароваться в родной стране и советских людях и насладиться собственной чистотой и непорочностью. Однако афганская война ему не давалась, он видел пока ухоженную территорию, слышал рассказы, которым вряд ли можно верить.