Андрей Марченко - Терракотовые дни

Отто сел лицом к эстраде, входная дверь у него была справа. Бойко же сел по левую руку от Ланге, и получалось, что дверь была перед ним, а эстрада слева.

Подошел официант в русской рубахе, подпоясанной красным кушаком. Подал меню. Несмотря на то, что ресторан был только для немцев, меню было написано на двух языках. Слева — по-русски, слева — по-немецки.

Ланге сделал заказ, официант испарился.

Когда музыканты отыграли "Три гитары за стеной" и затянули "Барселону", ту самую, которую обычно пел Петр Лещенко, на пороге заведения возник Гусь.

Возник так неожиданно, что Бойко чуть не поздоровался с Николаем.

Но спас официант, принесший водку и холодные закуски.

Гусь прошел через зал и сел за столик у окна, так что и Бойко и Ланге могли видеть его краешками глаза.

Он сделал заказ, стал читать принесенную с собой газету.

— " Voelkischer Beobachter", — рассмотрел через три стола название Ланге. — А что?.. Самообладания ему не занимать. И не скажешь, что славянин. Как есть немец чуть с примесью курляндской крови. Я рад, Владимир, что познакомился с таким незаурядным преступником. Когда мы его арестуем, он, безусловно, станет украшением моей коллекции.

— Прошу вас тише… Он может нас услышать!

— Да полно вам! Было бы еще забавно устроить какую-то провокацию. Может, истребовать у официанта гуся в яблоках и отправить от нашего стола его столу. Интересно отследить его реакцию. Вы знаете, сейчас во мне борется будущий ученый и нынешний сыщик…

— Отто, прекратите, пожалуйста.

Ланге улыбнулся краешками губ.

— Успокойтесь, Владимир. Я же шучу.

— Надеюсь на это.

Принесли заказ. Ужин, действительно, отвлек Ланге от Гуся. Ел он с аппетитом. Через четверть часа Бойко поднялся.

— Я выйду.

— Туалет справа по коридору.

— Я найду.

— Не сомневаюсь.

Пока Бойко отсутствовал, оркестр успел сыграть только "Хотел бы единое слово". Когда Владимир сел на свое место, Ланге откровенно повернулся на стуле:

— Видите ту дамочку?

Спутать ее было не с кем — в помещении ресторана это была единственная барышня.

— Кто бы вы думали это? — Ланге отсалютовал ей наполненным бокалом. Та засмеялась пуще прежнего.

— Ну откуда мне знать.

— Это сестра милосердия из госпиталя. Ее посылают на футбол — вдруг там случится растяжение или перелом. Там мы и познакомились. Ходили бы на игры с нами, тоже были бы знакомы.

— Спасибо… У вас какие-то дурацкие законы насчет чистоты расы. Не хотелось бы из-за милых глазок к стенке стать.

— Насчет наших законов попрошу не выражаться. Это раз. Два — кто говорит, что все надо доводить до постели. Разве не удовольствие провести час в обществе прекрасной дамы, погулять с ней по набережной. Станцевать тур вальса… А в-третьих… В-третьих, мой дорогой Владимир, она не из наших, она из ваших…

— Простите?

— Она русская. Дочь какого-то то ли генерала, то ли полковника в эмиграции. Эмигранты, знаете ли, мечтают вернуться на родину. Но министерство пропаганды против, иначе большевики развернут контрпропаганду: "с немцами идут помещики, белая кость". Но часть все же просачивается, как писари, врачи, переводчики…

Наконец, поставили заказ и перед "фон Фогелем".

Поставив поднос на стол, официант чуть сдвинул тарелку, под ней лежала свернутая в четвертушку салфетка.

— Эту записку, — сказал официант, — вам просил передать один господин.

— Какой еще господин? — удивился Николай.

— Этого он велел не говорить.

— Мне, вероятно, надо ему ответить…

— А на это велено передать: нет, не надо.

Гусев понял, что ничего от полового не добьется:

— Пошел вон, дурак…

— Слушаюсь…

Гусев развернул записку не таясь, но и без лишних движений: спокойно, уверено.

Всего шесть слов…

"Дурик, — гласила записка, — за тобой следят. Рви когти".

На мгновение в душе взорвалась паника. Промелькнула мысль — уйти в окно. Тут же возник вопрос: а как же счет в ресторане? Мысль о том, что за ним по городу будут гнаться официанты, показалась смешной. Гусев улыбнулся ей. Поднял глаза вверх, будто задумался, вспомнил что-то. Потом обвел взглядом зал. Записку передавали ему — тут не могло быть сомнений. Мала вероятность, что здесь есть еще один человек на нелегальном положении. По-русски понимали тут тоже далеко не все.

Он посмотрел на записку еще раз: написана она была коряво и небрежно. Может быть, намеренно небрежно, чтоб потом не смогли опознать, кто писал. Возможно, писали левой рукой. Даже, скорей всего.