Ежи Путрамент - Сентябрь

Она бежала, сама еще не зная куда, и была не столько поражена, сколько оскорблена и возмущена: ее, Томиру Гейсс-Тарнобжесскую, совесть и душу польской прессы, не уведомили, даже не предупредили. Ей хотелось куда-то позвонить, на кого-то пожаловаться, кричать — только не знала, куда и кому. Кто виноват в этом непростительном упущении?

Так и не решив, что же ей делать, она оказалась в кафе на Мазовецкой. Почти все столики были заняты, а у входа она встретила чуть ли не дюжину знакомых. Странная вещь! Все были возбуждены, встревожены, ее засыпали вопросами, но никто ни словом не обмолвился о грязно-розовом объявлении. С полминуты Гейсс никак не могла понять, что это все значит. Продиктованный жаждой мести ответ был уже подготовлен. Она пожмет плечами и скажет: «Я — человек маленький, спрашивайте у них». Но тут ее осенило, от волнения она даже присела: ей представился небывалый, единственный в своем роде случай.

Большое кафе, несколько сот человек из десятитысячной варшавской верхушки, и, кроме нее, Гейсс-Тарнобжесской, никто ничего еще не знает. Только она знает, что уже объявлена мобилизация. Ей одной принадлежит эта великая новость. Хоть на пять, хоть на три минуты она прикует к себе всеобщее внимание этой сенсационной новостью.

Тревожно оглядываясь, не раздастся ли у входа чей-нибудь крик, не отнимут ли у нее эту новость, она встала и отчетливо, не шепотом, но и без крика бросила в зал это слово, как камень в стекло витрины.

Сразу вокруг журналистки образовалась невообразимая суматоха — блеск испуганных глаз, неожиданно запотевшие стекла очков, кто-то кричит по телефону: «Люцина, Люцина… Алло, прошу вас не мешать…» Давка вокруг Гейсс, у телефона, у входа… Официанты забывают получать по счетам…

Трудно сказать, удалось ли ей отомстить. Слишком уж засуетились вокруг нее люди, слишком уж одинаково они думали. О том, чтобы вернуться к вчерашним иллюзиям, не могло быть и речи. Она лишь молча кивала: «Да-да, очень опасная ситуация, да, конечно, приходится считаться с непредвиденными обстоятельствами…»

— Но ведь это война! — крикнул кто-то. У нее не хватило духу сказать хотя бы «не обязательно», а через минуту, подгоняемая дюжиной перепуганных взглядов, она подтверждала: «Да, возможно, и так».

Ее вытолкнули. Толпа вырвала у Гейсс это признание и сразу перестала ею интересоваться. Все ринулись к дверям, бросились в такси. На улицах шум, все куда-то бегут. «Слава — какая это смешная вещь», — подумала бы она, если бы была в эту минуту способна думать.

Она только чувствовала, как по ее измученному, ослабевшему телу, словно мурашки по одеревеневшей ноге, растекается беспокойство. В ушах все еще звенел этот вопрос и собственный ответ. И он казался ей особенно убедительным. Словно и в самом деле это сказал кто-нибудь из высокопоставленных лиц, принадлежащих к «хорошо информированным кругам».

Однако освободиться от своеобразного преклонения перед собственной персоной оказалось не так-то просто. Нелегко было ей убедить себя, что сведения ее, помимо объявления о мобилизации, имеют столько же оснований, сколько имели распространяемые ею в течение нескольких месяцев веселые и радостные новости, которые она высасывала из собственного пальца с покрытым ярко-малиновым лаком ногтем.

Движимая личным интересом, Гейсс предприняла новую беспощадную атаку правительственных кругов, Но ее телефонные звонки оставались без ответа. Можно было подумать, что сегодня не среда, а воскресенье или какой-нибудь праздник. С трудом поймав такси, она принялась объезжать министерства.

У Казика ее встретила полная неудача. Приемная была полна народу, и Гейсс ринулась к Хасько, словно это был ее близкий родственник, с которым она давно не виделась. По пути она бесцеремонно расталкивала тех, что пришли раньше — из государственного банка, из комиссариата, — и теперь ссорились, доказывая важность своих визитов. Но этот противный слизняк Хасько не поддался ее чарам и только шепнул: «Министра нет».

Назло Казику она поехала к Ромбичу. Там было пусто и тихо, но еще внизу, возле лестницы, ее задержал дежурный офицер и откозырял, даже не взглянув на ее визитную карточку и журналистское удостоверение.

Тогда она поехала на Вежбовую. И тут была толчея. У главного входа каждые пять минут сменялись посольские автомашины с разноцветными флажками. Разумеется, на министерскую сторону она даже не пошла. Наверху бегали с портфелями какие-то референты, звонили телефоны. Возле кабинета Шембека, дождавшись знакомого советника, обойдя бдительную секретаршу, Гейсс ловким маневром проскользнула к окну и стала там, будто она тут своя. На что можно было рассчитывать, Гейсс сама не знала. Зазвонил телефон, секретарша сказала в трубку: