Ежи Путрамент - Сентябрь

Она хорошо знала, что нельзя все малевать черной краской. Совсем недавно на довольно многолюдном приеме, когда Гейсс по обыкновению кого-то утешала, подошел министр и при всех поставил ее в пример польским журналистам: да, именно так и следует поступать, пресса обязана поддерживать в людях веру и надежду. Похвала министра умилила и вдохновила Гейсс.

С этой минуты она решила, что ее исторической миссией является обеспечение добрых знакомых всевозможными оптимистическими известиями.

Но для этого приходилось все время обновлять свой репертуар. Варшавские светские круги оказались неимоверно падкими на новости, и нередко случалось, что сконструированная ею самой «на основании достоверных источников» ложь, пущенная в Мокотове в одиннадцать утра, встречала ее в полдень в Жолибоже, Саской Кемпе и даже в Подкове Лесной. Приходилось, совсем как кинозвезде во время карнавала, каждый день выступать в новом наряде, и наряд этот должен был быть и радостным и достаточно убедительным.

Она бросалась ко всякого рода государственным деятелям, выпытывала новости, хватала на лету брошенные ими словечки, с тем чтобы потом растворить их, как кристаллики сахарина в бокале освежающего лимонада. Но в словечках этих все время ощущалась нехватка, поэтому-то она так яростно атаковала, скажем, Бурду. Если бы даже он не дал ей той малой толики материала для сплетен, она бы использовала самый факт посещения министра. Иногда достаточно было сказать: «Видела вчера маршала, отлично выглядит». Или: «Министр Понятовский вернулся вчера из Криницы. У него новый, отлично сшитый светлый костюм». Как ни странно, но даже такие новости, лишь бы они были сообщены равнодушным, слегка скучающим тоном, были способны успокоить не одну душу. Укрепив таким манером свой престиж особы, связанной с самыми высшими сферами, можно было потом болтать что угодно.

Была еще одна причина для хорошего самочувствия. Начиная с марта — а особенно в августе — отношения Гейсс с высшими правительственными кругами стали такими же дружескими, как в медовые месяцы новой власти или еще раньше, в послевоенном балагане, лет двадцать тому назад.

К ней как будто вернулась вторая молодость. Так бабки, меняя пеленки своим первым внукам, вспоминая младенчество собственных детей, снова чувствуют себя молодыми матерями.

Ошеломляющая сутолока высших правительственных кругов была для Гейсс именно тем воздухом, без которого жизнь теряла не только свое очарование, но и всякий смысл.

Кем была она лет двадцать тому назад? Недурненькая вдовушка с модными по тем временам формами. Ничего она собой тогда не представляла, сидела себе под Луцком на шее у своей нелюбимой двоюродной сестры. Это Первая бригада, в ту пору еще жалкий ручеек, подхватила ее три года спустя и, превратившись в реку, вынесла на варшавские высоты. Но прежде чем вынесла… Памятная зима, балы, попойки, скандалы. Сестрицу ревниво оберегал муж, та не могла многого простить Томире и всячески ею помыкала. Сколько прошло в ее жизни поручиков, прежде чем появился Тарнобжесский. Поручики без устали танцевали до утра, закутывали шубами в санях ее ноги, шептали сладостные глупости, бродили в сенях, коридорах и темных комнатах дома, чтобы встретиться с Томирой.

Тарнобжесский пришел и ушел, едва успев жениться. Стыдно сказать, но она до сегодняшнего дня не знала всех обстоятельств его смерти. Пришло только письмо… Потом, через десять лет, уже после переворота, о нем вдруг вспомнили и поспешно сочинили целую легенду. В это время сестра написала в Варшаву, что обстоятельства его смерти неясны: не то самоубийство, не то дуэль, не то просто драка.

В тот май к Гейсс пришла вторая молодость. В Варшаве поклонники устроили ее машинисткой в маленькую газетенку, влачившую жалкое существование в течение всего сулеювекского периода. Года четыре стучала она на машинке о скандалах, процессах, об оскорблениях личности; жалованье получала грошовое. Но вот три дня стрельбы — и газетенка превратилась из еженедельника в большую ежедневную газету, а машинистка… Далось все это, правда, не так легко. Начала она свою карьеру журналистки с сенсационных фельетонов, гвоздем которых были сплетни. Сотрудников не хватало, а газету надо было чем-то заполнить. Добрые люди помогли с легендой о муже, новому режиму срочно нужна была своя предыстория, нужны были не только журналисты, но и герои. Именно эти два обстоятельства — заслуги ее, как вдовы мужа-героя, и нехватка услужливых писак — помогли ей забраться на вершину журналистской славы.