Ежи Путрамент - Сентябрь

Думая все о том же, она разглядывала афиши и газеты. И вдруг ее внимание привлекли две детали: от киоска, разворачивая газету, шел какой-то раскормленный лысый господин, и лысина его на солнце блестела так, что глазам было больно. И на огромной цветной фотографии Рыдз-Смиглого в газете, принимавшего в кабинете какую-то делегацию, голова блестела почти так же, как и у мужчины с газетой.

«Так вот где разгадка! Вот он, человек с золотой головой!» От счастья, что она сама расшифровала мысль ворожеи, не поддалась глупым настроениям, а сама, именно сама обнаружила скрытый смысл слов Мальвины, у Гейсс как будто крылья выросли. Преисполненная благодарности к ворожее, которая своим предсказанием отвела и ей, Томире, какую-то роль в истории, Гейсс сорвалась с места и, полная боевой решимости ринулась навстречу приближающейся исторической буре, раз уж проницательный взор ее оказался в силах разглядеть сияние грядущей зари. Надо действовать.

На Новгородской, около магазина мехов, ее схватила за руку высокая немолодая женщина:

— Ты куда, Томира?

Она не сразу узнала Скарлетт. Жена Бурды так загорела, что кожа ее приобрела цвет темного ореха. От загара ее зрелая красота — кошачье круглое лицо, славянский носик, голубые глаза и знаменитая таинственная улыбка — приобрела какой-то новый, волнующий оттенок. Но Гейсс отнеслась к этому по-своему, по-женски и сразу почувствовала к Скарлетт неприязнь.

— Обожди, — жена Бурды была еще полна курортной медлительности, — я только сегодня вернулась. Казик бесился, посылал по две телеграммы в день. Но в Юрате так красиво, такое чудесное море… Скажи, что тут у вас происходит?

— Кто же, как не Казик, должен это знать?

— Конечно! Но представь себе, что из Юраты я с ним чаще разговаривала, чем здесь. По крайней мере каждый вечер он звонил по телефону. А приехав, я его видела всего пять минут — сразу же умчался. Послушай, насчет войны — это серьезно?

— Да, — ответила Гейсс с суровой, даже грозной миной.

— Что ты говоришь? Наверняка? И никакой надежды?

— Никакой.

— Не может быть! Откуда ты знаешь? Нет, не верю, на взморье все такие беззаботные…

— Дорогая моя, если я говорю, значит, это так. Но ты успокойся, мы все равно войну выиграем. — Недавняя радость, вызванная расшифровкой загадки, превозмогла женский каприз. — Знаешь, я тоже была так взволнована и так измучена всем этим, а теперь знаю твердо: мы победим. Понимаешь? Из самых авторитетных источников…

Скарлетт непременно захотела узнать, из каких именно источников. Ей это было важно не столько для того, чтобы проверить достоверность этих сведений, сколько для того, чтобы как-то заявить о своем общественном положении; жена чуть ли не премьера по меньшей мере должна иметь доступ к тем же источникам государственных тайн, что и эта писака. Но Гейсс уперлась — и ни слова! Разговор становился весьма натянутым, и тут Гейсс допустила большую бестактность:

— Во всяком случае, не от твоего Казика. Была у него вместе с Нелли Фирст. Необыкновенная женщина, не правда ли? — Скарлетт, нахмурив брови, молчала. — Казик о политике и говорить не хотел, все только об искусстве и театре… А с Фирст глаз не спускал.

На этом они и простились. Жена Бурды двинулась быстрым шагом. Как большое, хищное животное, она заранее оскалила зубы — жертва была уже намечена… Гейсс зловеще усмехнулась и побежала строчить очередную статью.

— Геновефа Кравчик? — повторил господин в очках и вопросительно взглянул на полицейского. Тот пожал плечами. Господин в темном костюме зашевелился в кресле.

— С ее мужем не все в порядке…

— Ах, это та? — Полицейский взглянул в блокнот. — Забастовка у Бабинского и Гелерта, так-так, Игнаций Кравчик… гм…

— Ну, что там? — с раздражением сказал господин в очках.

— Ничего особенного, только он больной, парализованный. После забастовки…

— Коммунист?

— Отчасти… Как и все они.

— Кравчик — баба горластая. Я как-то послал за квартирной платой, так она столько наговорила… Чуть кипятком не обварила. — Господин в темном костюме с видом мученика поднял глаза. — Работы, мол, не дают, все время плати да плати…

— За такие вещи судят, — заметил полицейский. — Надеюсь, вы возбудили против нее дело?

— Где там! Сам виноват, напустил бедноты в дом, одну засудишь, другие все окна у меня выбьют…

— Ну ладно! — оборвал его излияния господин в очках. — Итак, запишем: Геновефа Кравчик…