Ежи Путрамент - Сентябрь

Прилив бодрости, вызванный воспоминаниями о недавних комплиментах, был еще так силен, что с Кноте ему удалось быстро разделаться. Завистник, претендующий на теплое местечко в штабе. Ищет дыр там, где их нет, — ну что же, это его право. Но как он все-таки глуп! При нынешней ситуации отказаться от командования — значит подписать себе смертный приговор. Это гражданская смерть.

Ромбич встал, прошелся взад и вперед по кабинету. Второй пункт — Фридеберг. Итак, он снюхался с Бурдой. Да, они ведь были вместе в третьем легионе. В таком случае дело предрешено заранее. Он остановился, посмотрел на Ополе и на два флажка группы «Любуш». Глаза его сузились, кончиком языка он провел по пересохшим губам. Когда же эта армия «Пруссия» будет готова? Он вытащил из письменного стола папку, перелистал бумаги. Нарев, Модлин, Карпаты. Где же дислокация армии «Пруссия»? Да, я показывал эту бумажку Кноте, а потом с досады смял и куда-то выбросил. Ромбич заглянул под стол, под шкаф, во все углы, еще раз выдвинул ящики письменного стола. В пепельнице кучка пепла. Наверно, нечаянно сжег вместе с телефонограммой.

Впрочем, детали не так уж важны. Важен замысел в целом!

Эта удачная стратегическая концепция настолько улучшила настроение Ромбича, что, когда его мысль перескочила от Бурды к странному поведению Вестри, он без всякого раздражения отнесся к своему предположению, что и Вестри снюхался с Бурдой; и даже решил, что за этой историей кроется что-то заманчивое, Вестри — богач. Вестри — хитрая лиса. И вот он в такой момент скупает акции тяжелой промышленности да еще платит наличными. Нет, он не умалишенный, те, которые продают, спятили. Да, но ведь он переводит деньги в заграничные банки. Акции упали, наша промышленность мало чего стоит, это ясно. Итак, Вестри играет на понижении? Вкладывает деньги теперь, в такое тревожное время? Может, он немецкий агент? Глупости. Зачем им покупать то, что в случае войны они и так заберут?

Оставалась только одна гипотеза. После недавнего приступа отчаяния настроение улучшилось. Ромбич даже улыбнулся. Он с радостью ухватился именно за эту гипотезу. Старая лиса Вестри знает, что делает. Если бы он рассчитывал на войну, то не стал бы вкладывать свои миллионы в гиблое дело. Наверно, бельгийские, английские и скандинавские родственники заверили его, что все в порядке! В последний момент, когда пальцы уже будут на курках, спасение принесет ловкий дипломатический ход, какое-нибудь обещание, может быть, даже уступка. Как же он разбогатеет! Вот уже две причины для радости. Первая — замечания Кноте будут представлять только академический интерес. Вторая — правы были те, кто называл его «наш Прондзинский». Вот она, наиболее разумная, наиболее проницательная интеллигенция Польши времен санации. Неплохо бы встретиться с этим Вестри! Приятно разговаривать с человеком, которого видишь насквозь.

Без двадцати два — пожалуй, можно собираться. Ромбич еще раз подошел к карте. А как же все-таки быть с группой «Любуш»? Обождем! Пусть Бурда понервничает, пусть не воображает, будто он такой всемогущий. Впрочем, выходит так, что вся эта группа может оказаться ненужной. А если бы… Ну, тогда мы уступим натиску Бурды, пусть Фридеберг покажет, на что он способен…

Мысли его почему-то вернулись к Нелли, к ее выступлениям в полку. На душе стало неприятно. Люди — свиньи, никому нельзя верить. Почему это ему вдруг пришло в голову?

Ах, из-за Слизовского. Ни словом не обмолвился о поездке Нелли в воинскую часть. А он знал, как же, они все сплетни собирают. Черт подери! Значит, и за Слизовским нужен глаз да глаз?

Ромбич смотрел на карту и думал о том, как, в сущности, одиноки великие люди. Потом на какое-то мгновение мысль, словно догоревшая спичка, угасла. Перед глазами замаячили лишь зелень на карте да красные и голубые пятна. Все-таки голубые флажки выглядят очень грубо. Он взял один голубой флажок и смерил его с красным. Нет, размер тот же. Черт! Может немного подрезать? Завтра наверняка приедет маршал, хоть на полчаса.

Закрывая дверь, уже после «спокойной ночи», он бросил Лещинскому:

— Немецкие флажки нужно заменить. Какой-то дурацкий цвет. Они должны быть… может, лучше их сделать бирюзовыми?

Вплоть до самого Розвадова Фридеберг неподвижно сидел у окна; грудь выпячена, подбородок немного опущен, руки на коленях. Он старался не прислоняться к стене, не вставать, даже не курить. Таким образом он пытался избавиться от скверного настроения. Нельзя сказать, что сидеть так было очень удобно. Впрочем, несмотря на солидное брюшко и нездоровый румянец, Фридеберг держался молодцом, у него была отличная офицерская выправка. Зато этот щенок Минейко!