Ежи Путрамент - Сентябрь

Он остановился у карты. Голубые флажки бесстрастно торчали тремя большими группами, а красные, как штакетник ограды, правильными, только более редкими рядами повторяли почти все изгибы желтой линии границы.

Снова вошел адъютант.

— Министр передал для генерала краткую телефонограмму.

— Давайте!

— Капитан Слизовский…

— Пусть подождет!

На узкой полоске бумаги было написано: «Напоминаю о Фридеберге. Старый, стреляный воробей, не хуже других преданный, мечтает о передовой. Казик».

Ага, значит, за Фридебергом скрывается Бурда! У Ромбича сразу стало легче на душе. Удачно попал этот очаровательный Казик! Ромбич схватил телефонограмму, чиркнул спичкой, спалил бумажку, старательно перемешал пепел. Но разрядки этой хватило ненадолго. Выходит, Бурда сумел настрополить и Каспшицкого и Стахевича, обоих начальников Ромбича? Эх, не удалось ему тогда добить Казика скандальной историей «Пекары — Полония». Придется пережить и эту неприятность, а у него их и так немало. Только бы не думать, только бы отодвинуть все эти неурядицы и неприятности, а они, словно вороны, слетаются стаями. Тут он вспомнил о Слизовском, подошел к карте, задернул штору, сел за письменный стол и велел пригласить капитана.

Слизовский выглядел, как всегда, бодро. Вошел, щелкнув каблуками, и четко доложил о своем прибытии. Лучезарная улыбка не покидала его красивого, как бы созданного для одной только радости лица.

— Все в порядке, пан полковник. Немцы становятся все более наглыми. Была перестрелка под Вонбжежно, и мы отразили нападение. Весьма подозрительный пожар в Страховицах, к счастью, его удалось быстро ликвидировать. На востоке Малой Польши уоновцы [40] Члены фашистской Украинской националистической организации (Ukrainska organizacja nacjonalistyczna), созданной в 1929 г. убили полицейского. Дезертир из немецкой армии, из района Олесно, подтверждает наличие четырнадцатой танковой дивизии, мы рапортовали о ее прибытии неделю тому назад. Говорит, что настроение неважное, боятся войны.

— Появились ли новые крупные части?

— Нет, нового ничего. В Словакии передвижение войск. Около Санока сосредоточиваются словацкие дивизии, первая и вторая. Но мы уже об этом знали. Впрочем, какая это армия!

— Что в Варшаве?

— Все нормально, пан полковник. Тот влюбляется, та изменяет. Некоторое оживление в экономических сферах. О Вестри говорят, что он сошел с ума.

— Вестри? Бабья болтовня. А что случилось?

— Скупает акции. Главным образом тяжелой промышленности. Платит наличными и по желанию — переводами за границу. Кажется, он уже заполучил две шахты.

— Какие?

— Крупные, под Никишовцем.

— Пекары?

— «Пекары — Полонию» также пытается купить.

Ромбич повернулся к Слизовскому и посмотрел ему в глаза.

— Прошу подробнее. Где, у кого?

— Он был у министра Бурды…

— Это проверено?

— Пан полковник! В понедельник, двадцать первого, утром.

— И что же?

— Кажется, ничего не вышло. Но нужно проверить.

— Поторопитесь выяснить.

— Слушаюсь.

— Что еще? Какие ходят сплетни? Что обо мне говорят?

— Все в порядке, пан полковник. Полное признание. Выходя от вас, генерал Пороля долго толковал майору Лещинскому, что оперативный план абсолютно современный и в данных условиях…

— Еще что?

— Еще, что ваша скромность…

— Хорошо, — оборвал его Ромбич, маскируя кислой гримасой вернувшееся к нему хорошее расположение духа. — Какое настроение в армии?

— Все в порядке. Настроение отличное.

— События? Что-нибудь чрезвычайное?

— Ничего особенного…

— Слушайте… — Ромбич колебался, не зная, в какую словесную форму облечь свою мысль. — Необходимо приструнить Кноте.

— Слушаю.

— Вы меня поняли?

— Так точно. Он уже несколько лет на подозре…

Капитан не договорил — в кабинет вбежал Лещинский с пакетом:

— Срочно.

Ромбич отошел в угол, вскрыл пакет: очередная глупость, какой-то бухгалтерский циркуляр из военного министерства. Он швырнул пакет адъютанту. Слизовский стоял с записной книжкой в руках.

— Насчет генерала Кноте. На что обратить особое внимание?

Ромбич метнул гневный взгляд в сторону Слизовского, тот, как бы извиняясь, поднял брови и закусил губу. В самом деле, в присутствии посторонних они никогда не говорили о своих делах.

Наконец оба ушли. Было уже поздно, но Ромбич не уходил. Он обычно покидал штаб не раньше двух часов ночи и не хотел нарушать этой традиции, ставшей со» ставной частью легенды о нем. Кроме того, вдруг действительно будет что-нибудь срочное? Впрочем, дома его могут настигнуть и из военного министерства, и из генерального штаба, и из министерства иностранных дел, и из десятка других учреждений, в которых сейчас бурлил, переливаясь через край, родной польский беспорядок. К сожалению, дома не действует та система многократного отбора писем, телефонных звонков и визитов в зависимости от их важности, которую в штабе он довел до совершенства. Здесь, в штабе, нет полковника Ромбича-Тримера, «серого кардинала», человека, чья скромность вошла в поговорку, который не признает ни титулов, ни званий, ни должностей, ведет жизнь аскета (имеет одну-единственную слабость — Нелли), работает по двадцать часов в сутки и так далее и так далее. Здесь есть только выделенная в химически чистом виде оперативная мысль Верховного главнокомандующего. Но над этой мыслью нужно еще помучиться.