Ежи Путрамент - Сентябрь

— Где вас сбросили?

— Да вовсе нет… — начал Вальчак. Кригер перебил его, силясь с исчерпывающими подробностями изложить однажды использованную выдумку о том, как они гостили под Козеборами и как на них напали бандиты. Офицер поморщился, а сержант крикнул:

— Заткнись!

— Документы!

Вальчак с отчаянием поглядел на Кригера.

— Пан капитан…

— Что еще такое? — в бешенстве рявкнул офицер. — Из какого отделения?

— Из второго, — прикидываясь дурачком, вмешался Сосновский.

— Ах так? Сами признаетесь?

— Да нет же! — Вальчак сделал полшага вперед. — Из тюремного отделения.

— Значит, вас уже один раз поймали? Вы убежали? У, немецкое отродье!

— Да нет же, пан капитан, какие мы немцы…

Офицер посмотрел на своих товарищей, покачал головой.

— Ну и сукины сыны! Сами же признаются, что они поляки, а пошли на службу к Гитлеру!

— Да ничего подобного! — в ярости крикнул Вальчак, и снова сержант оборвал его:

— Заткнись!

— Подпоручик, — офицер со светлыми ресницами кивнул длинноносому, — возьмите их и кончайте.

Длинноносый спустился на дорогу, сержант подтолкнул Вальчака к остальным, солдаты окружили их. Пошли.

Вальчак все еще кипел от нанесенного ему оскорбления и чуть ли не с мстительной радостью шагал во главе своей четверки. Кригер, видимо, разделял его настроение, потому что шел и приговаривал:

— Что за порядки, без суда, скандал!

Сосновский был немного встревожен, но, как обычно, держался с достоинством. Вероятно, он еще полностью не разобрался в ситуации.

— Туда, в кусты, — сказал наконец подпоручик.

До кустов было метров сто. Вальчак остыл, вспомнил белорусскую поговорку: назло бабе пускай у меня уши мерзнут — и сделал еще одну попытку:

— Пан офицер, разрешите по крайней мере объяснить вам, кого и за что вы расстреливаете.

— Времени нет, — спокойно заметил подпоручик. — Кроме того, у меня приказ.

— Две минуты…

— Слишком много. Впрочем, говорите.

Вальчак вкратце рассказал всю историю. Подпоручик недоверчиво покачал головой, и Вальчак вынужден был признать, что у него есть к тому основание: очень все запутано.

— Из тюрьмы… — машинально повторил Вальчак.

— Есть у вас какие-нибудь документы?

— Откуда же, вы понимаете, начинается война, тюремная охрана разбегается, бросает нас. Откуда же документы…

Они дошли до кустов. Кусты были редкие, обломанные и потоптанные, всюду лошадиные и человеческие испражнения. Видимо, тут пряталась от самолетов воинская часть. Подпоручик махнул рукой.

— Стой! — крикнул сержант.

— Видите ли, — подпоручик подошел к Вальчаку. — Война есть война. Немцы совершают налет, кто-то в городке пускает ракету в нашем направлении. Немцы сбрасывают бомбы, мы несем потери. В местечке ловят неизвестных людей, не имеющих документов. Сперва они говорят, что их ограбили выпущенные из тюрьмы арестанты, потом уверяют, будто сами вышли из тюрьмы. Что мы должны с ними делать? Следствие, суд? К черту суд! — вдруг заорал он. — Я неделю не спал! Столько дней мы несемся галопом! Два раза мне взвод распотрошили! И я должен с вами нянчиться! Да катитесь вы к чертовой матери!

Вальчак хотел еще что-то объяснить, но последние слова офицера разозлили его тоже:

— Сами катитесь туда же! — крикнул он. — Стреляйте, растуды вашу… Я гнил в тюрьмах, борясь с фашизмом, еще когда вы с герингами в Беловеже… А теперь меня как гитлеровского агента… Чтоб вас.

Он плюнул прямо под ноги офицеру. Сержант подскочил к нему, замахнулся, но длинноносый его удержал. Вспышка Вальчака успокоила подпоручика. Он посмотрел Вальчаку в глаза и наконец сказал:

— Какое-нибудь доказательство, понимаете? Какую-нибудь бумажку, подтверждающую, что вы из тюрьмы, какую-нибудь печать. Сами понимаете…

— Поцелуй меня в… Нет у меня бумажки!

Подпоручик закусил губу, он, видимо, страдал.

— А одной печати будет достаточно? — вдруг отозвался Кальве.

— Достаточно, достаточно! — протянул было руки офицер, но потом задумался: «Что за бессмыслица, печать без бумаги». Он сердито махнул рукой сержанту и отвернулся. Сержант крикнул:

— Вставай, вставай туда под кустик, и побыстрее!

Вальчак с неприязнью поглядывал на окружающий его пейзаж — последний, предсмертный: надвигающиеся сумерки, городок, колокольня на бледном горизонте, серолистая ольховая роща, узкая лента шоссе. Ну что ж, смерть себе не выбирают, ничего не поделаешь. Сосновский и Кригер, подталкиваемые солдатами, оглядывались на него, еще не веря, что, собственно говоря, все кончено. А Кальве вел себя странно: он спустил брюки, стоял, согнувшись, в белых подштанниках, пытаясь что-то найти у себя на ягодицах. Сержант, стоявший рядом с ним, обалдел и даже не торопил его; разинув рот, он уставился на Кальве.