Ежи Путрамент - Сентябрь

Что за чепуха? Длительное сопротивление! Атака началась в пять, а в семь танки уже успели уйти за тридцать километров. Седьмая рота! Большие силы неприятеля! Какой вздор! Либо небольшие силы, либо одна рота не могла долго и яростно сопротивляться! Шуты гороховые, даже донесение не могут как полагается составить!

Гнев принес облегчение, но ненадолго. Ромбич произвел простой арифметический подсчет. Результаты умножения оказались столь потрясающими, что он даже не подошел к карте, закрыл глаза, опустил голову, на руки. Рыдз, которым он за последние годы привык управлять, как несложным прибором, дающим возможность извлекать решения, заранее подготовленные им же, Ромбичем, теперь показался ему грозным, неумолимым, способным уничтожить своего верного слугу одним движением пальца. Именно доверие, которое питал к нему Рыдз, теперь было наиболее опасным: ведь оно добыто обещаниями, что все будет в порядке, что оперативный план Ромбича является единственно возможным в данных условиях. А между тем… Тридцать километров за два часа! Ведь это означает, что предусмотренный им немецкий удар обрушился в пустоту. Надо…

Два настоятельных веления столкнулись в сознании Ромбича: надо что-то сделать: затормозить, задержать продвижение танков. Надо что-то сделать — оправдать себя перед Рыдзом. Одно совпадало с другим только внешне. Нельзя двинуть резервы главнокомандующего без его решения. Нельзя без приказа главнокомандующего подгонять командующих обеих участвующих в операции армий. А это значит, надо признаться, что план прикрытия границы был непродуманным.

Ромбич не мог ни на что решиться. Бегал по своей клетушке. Лещинский отворил дверь: бомбят. Он нервничал.

Ромбич поспешил следом за ним, чтобы подавить свою растерянность. Они поднялись по лестнице, очевидно, полагая, что такая демонстрация их храбрости укрепит дух личного состава штаба. Слышны были отдаленные, регулярно повторяющиеся взрывы.

— Стокилограммовые? — Лещинский решил похвастать своими знаниями. Ромбич пожал плечами. Пересилил себя, поднялся на первый этаж. Уже все стихло. Лещинский догнал его, выглянул во двор. Так, рисуясь друг перед другом, они дошли до улицы. Пусто. Вдалеке гудели автомашины. На небе ни облачка, солнце, осенние цветы на клумбах. Жужжание они услышали одновременно, вместе насторожились, вместе бросились назад к двери, и тогда грохнула новая серия разрывов, поближе.

Из штаба выбежал подпоручик — розовый, улыбающийся, счастливый:

— Зенитные орудия! Это были разведчики!..

Они ему не ответили, спустились вниз, не глядя друг на друга. Офицерик был прав, из штаба противовоздушной обороны сообщили: разведывательные полеты над мостами, бомбежки не было.

Прогулка все-таки помогла Ромбичу. Предстоящий разговор с Рыдзом он стал рассматривать как боевую операцию с точки зрения классических принципов военного искусства: не принимать сражения на невыгодном для тебя участке, отвлекать внимание ложными действиями, маневрировать в случае превосходства неприятеля, беспокоить его, засылать группы разведчиков, добиваться выигрыша во времени.

Таким образом он подготовил длинное донесение о Хойницах, взял проекты приказов о Закжевском и Фридеберге, а сообщение о танках решил приберечь напоследок.

Несмотря на все это, когда его наконец вызвали, он заволновался, будто шел на экзамен. Рыдз казался утомленным, он как-то постарел, рука, которую он протянул Ромбичу, была холодной и влажной.

— Пока еще нет ясной картины, пан маршал, — начал Ромбич, — Есть только первые элементы. — Он посвятил несколько минут бою под Хойницами, подчеркивая значение этого успеха, якобы способного помешать немецким планам переброски армии фон Клюге в Восточную Пруссию. То и дело он поглядывал на Рыдза, пытаясь найти на его гладком желтоватом лице хоть какой-то радостный отклик. Не дождался; Рыдз, по-видимому, даже не очень внимательно прислушивался к словам своей «оперативной мысли», смотрел куда-то вперед, быть может в окно.

У Ромбича забегали по коже мурашки. Резвая фантазия теперь подсказывала ему: так начинается немилость. Разумеется, сюда уже пролезла свора подхалимов, доносчиков, обиженных, наболтала невесть что. Главнокомандующий скучает, он, вероятно, в курсе дела, ход событий ему известен, быть может, лучше, чем Ромбичу. И сейчас, сейчас он задаст ему вопрос: «Какие глупости вы наделали на Лисварте, полковник?»

Ха, Ромбич не уйдет с исторической арены тихо, по-домашнему, как уволенная прислуга. Если уходить, так с треском, не щадя этих брехунов. И он не станет ждать вопроса, он сам его поставит.