Ежи Путрамент - Сентябрь

— Хойницы! Хойницы!

Ромбич тоже рванулся к столу, но тут же вспомнил о роке, который он воплощает, и остановился:

— Майор, что тут за бордель? Почему вы не рапортуете начальнику? Что означает этот…

Он собирался все это процедить сквозь зубы, но кончил почти визгом. Лещинский, заикаясь, крикнул:

— Смирно!

Офицеры замерли. Ромбич прошел в кабинет, Лещинский следом за ним. Он еще не оправился от пережитого страха и бессвязно докладывал:

— В четыре сорок пять, аэродромы в Кракове, Коньском, Вжесне, Грудзёндзе… Потери в живой силе, восемь самолетов сгорело в ангарах… Теперь Хойницы…

— Как это сгорело? В ангарах? А приказ о перебазировке?.. Полевые аэродромы?

Лещинский не знал. Его испуганный вид возбуждал в Ромбиче все большую ярость, он начал кричать:

— Почему беспорядок? Почему на первом этаже не опущены шторы? Что за беготня? На передовую захотели?

— Так точно, так точно! — У Лещинского дрожали ноги. — Честь имею доложить… ввиду опасности налетов… может, в убежище?

— Чепуха! Кру-гом… марш! Подать сюда карту, схему обстановки!

Лещинский, пятясь, сделал два шага, дверь распахнулась, появился какой-то капитан:

— Группа бомбардировщиков, курс на Варшаву, звонят из Цеханува… Будут через пятнадцать минут!..

— Я же говорил?! — вскрикнул Лещинский и кинулся к двери, за ним последовал капитан.

Ромбич хотел позвать их, окликнуть, но не смог. Страх сдавил горло, как черный, кудлатый пес. Именно сдавил, именно горло. Ромбич покачнулся раз, другой, судорожно глотнул воздух. Сперва решил было бежать вслед за офицерами. И вдруг увидел себя словно со стороны: наш Прондзинский, олицетворение судьбы Польши, стремглав бежит в какой-то подвальчик…

Ромбич сел за письменный стол. Посмотрел на часы: пять тридцать. Через двенадцать-пятнадцать минут они будут над Варшавой. Он вспомнил донесения Слизовского из Испании, фотоснимки Герники, Барселоны, вспомнил, как сам тогда восхищался силой немецкой авиации. Он увидел перед собой стену, наискось расколотую взрывом, повисший над землей стол, за которым он сидит.

И не убежал. Выпрямился. Ладно, пусть летят. Привычка к двойному видению, видению себя самого изнутри и со стороны, подсказывала ему закругленные фразы из будущей биографии: на посту, смертью солдата, осиротевшие…

Осиротевшие, осиротевшие, дьявол! Армия без Прондзинского! Он вскочил, пока еще не зная, что окажется сильнее: потребность в легендарной славе или прозаический, повседневный долг, в некоем роде незаменимость его оперативной мысли! Так он метался от двери к письменному столу и назад. Наконец победил не Прондзинский, но Аристид. Разве ему подобает кичиться собственной смелостью?

С чувством облегчения он выбежал на лестницу, перепрыгивая через ступеньки, понесся вниз. В подвале суетились офицеры и ординарцы. Лещинский кричал на солдат, передвигавших какие-то ящики. Увидев Ромбича, он обрадовался, и радость эта резанула Ромбича так, словно кто-то провел ногтем по шелку: «Доволен, что я тоже струсил!»

Они одновременно поглядели на часы. Срок, о котором говорили из Цеханува, прошел. Подождали еще пять минут. Тревогу не объявили.

Ромбич кипел от ярости, но сдерживал себя и с деловым выражением лица обошел убежище. Лещинский кинулся вперед:

— Здесь, пан полковник, ваш кабинет, совершенно изолированный…

Две клетушки, одна за другой. В той, что подальше, уже стоял письменный стол, телефон, диван. Ромбич потребовал, чтобы перенесли с верхнего этажа карту.

Лещинский ушел. Ромбич еще раз осмотрел клетушку, железные балки потолка, прочные бетонированные стены. А что сказано в донесении Слизовского двухлетней давности: сколько этажей пробивает при попадании двухсотпятидесятикилограммовая? Разумеется, в какой-то Барселоне, где одни трущобы…

Обрадовавшись, что страх исчез, Ромбич пошел в общее убежище, не зная толком зачем, очевидно, просто чтобы дать разрядку энергии, нахлынувшей на него после недавней подавленности. На лестнице шестеро солдат под руководством Лещинского тащили злосчастную карту. Однако дверь в убежище оказалась для нее слишком узкой. Солдаты пытались согнуть карту, но рамы держались крепко. Энергия Ромбича нашла выход в ругани. Он набросился на Лещинского:

— Что за убежище построили? Почему не посчитались с размерами карты? Почему раньше не позаботились о том, чтобы перенести ее? — Ему казалось, что без этой карты он не сможет сделать ничего толкового. А потом, постепенно взвинчиваемый мыслями о карте, он испытал новый, очередной приступ страха, как тогда, после визита Кноте.