Евгений Федоровский - Операция «Фауст»

Но длилась ночь. Образ Нины размывался, терялось ее лицо, легкая маленькая фигурка. Боль все сильней, яростней рвала тело… Наступала тревога, чуть ли не паника. Неужели и бодрые слова врачей, и визиты Ростовского, Нины – всего лишь дань той деликатности, какая возникает у людей, когда они видят изуродованное лицо и делают вид, что не замечают уродства? Неужели раны настолько серьезны, что его комиссуют и он никогда не вернется к боевой работе?…

Слово «инвалид» было ему ненавистно. После мировой и гражданской войн мальчишкой он вдоволь насмотрелся на инвалидов. Эта была огромная армия хромых, обожженных, безруких, истеричных, драчливых, озлобленных людей. Одни находили какое-то занятие: мастерили незатейливые свистульки или тачали сапоги. Другие ничего не делали. Слонялись по пивным, таскались по базарам, шельмовали с игральными картами, спекулировали в то голодное время иголками, спичками, табаком. Увечья украли их надежды. Вот они и норовили обокрасть других, думая этим возместить свою главную потерю.

По-черепашьи ползла нескончаемая ночь. Слышались придушенные стоны и вскрики, шуршание халатов и встревоженный шепот дежурных сестер, толчки открываемых дверей. Раны ныли тупо, словно кто-то вцепился зубами и медленно сжимал челюсти. Зарычать, заорать во всю глотку – может, стало бы легче? Но другим тоже больно, однако они молчат. Значит, и ему надо сдерживать себя, терпеливо ждать рассвета.

Утром его умоют смоченной в воде марлей, побреют, принесут завтрак, врачи осмотрят раны, перевяжут, назначат новые лекарства, а потом… потом появится жена со школьным портфельчиком и они начнут заниматься премудростями немецкого языка. Нина добивалась совершенства – точного обозначения понятий в этом языке, которым, казалось, нет числа.

Из густой темени лениво, нехотя выявлялись предметы – капельница над головой, розоватый, довоенных времен плафон с лампочкой, белая решетчатая спинка кровати, дверь с фанерой вместо стекла… В здании захлопали створами форточек, послышались голоса, в уборную потянулись ходячие раненые. Вскоре там кто-то зашелся в кашле – не удержался, закурил на голодный желудок. В окружавшем госпиталь парке устроили бодрую перекличку воробьи. Прошла еще одна ночь, начинался день, и можно было жить дальше.

Похожая на цыпленка медсестра, не то со школьной скамьи, не то из медучилища, неумело отбила головку ампулы, высосала шприцем желтоватую жидкость, поискала в стерилизаторе нужную иглу и кольнула так, словно угодила в главный нерв, – в глазах потемнело и лоб снова покрылся бисерками пота. «Что же вы?…» – хотел было Павел огреть ее боевым словом, да вовремя спохватился. Стало жалко девочку. Она, видно, недавно играла в куклы и вообще не думала, что может попасть в эти пропахшие хлороформом, оглушенные стонами палаты, где или выживали, или умирали одновременно сотни людей.

После врачебного обхода, как раз в тот час, когда должна была появиться Нина, в палату вошел человек, лицо которого показалось очень знакомым. Он поставил на тумбочку объемистый портфель и выпрямился.

– Ну, здравствуй, Клевцов! – с расстановкой, глуховато произнес вошедший, поддернув сползавший с плеч халат.

– Алексей Владимирович? – не веря себе, спросил Павел.

Волков пододвинул стул к койке, посмотрел на Павла оценивающим взглядом. Из-под халата высунулся воротник с петлицей, блеснул малиновый ромбик, такой же, как у Ростовского.

– Я с врачами говорил, – Алексей Владимирович погасил улыбку. – Туго тебе сейчас. Но думают, еще повоюешь.

– Так и сказали?!

– Прямо не сказали, но не из той мы с тобой породы, чтобы раньше времени дуба давать! Сводки слушаешь? – Волков посмотрел на висящие в изголовье наушники. – Немцы у Сталинграда, на Кавказе. Ты хоть примерно представляешь, в чем их сила? Одни говорят, мол, у них больше самолетов, танков, автоматов. Все это так. В стратегическом масштабе – азбука. Однако дело не только в том, что на фашистов работает вся Европа. Припомни-ка, я в Германии твое внимание на мелочи обращал. До мелочей у немцев продумано все, что нужно для боя, для окопной жизни. Возьми хоть связиста. Наш боец зубами, гвоздем, смекалкой мужицкой возьмет, а у того и монтерский нож, и специальные заземлители, и кусачки, и разные другие инструменты. Или что на ногах? Носки – хлопчатобумажные и шерстяные. Секунда – и обут. А ты намотай одну портянку, другую, да так, чтобы не сбилась она, ног не натерла. А потом обмотки накрути. Чуешь разницу?