Евгений Федоровский - Операция «Фауст»

Радлов затолкал Маркуса в вездеход, завел мотор. Айнбиндер, обвешанный пулеметными лентами, подбежал тоже, вскочил на подножку и стал отстреливаться из ручного пулемета через открытую дверцу. Иоганну удалось развернуть машину, преодолеть кювет и вырваться к открытому полю. Выжимая из мотора всю мощь, он пропахивал дорогу в тяжелом снегу, пытаясь спастись.

В русском танке, кажется, приняли вездеход за штабной, командирский. KB легко настиг бронетранспортер, гусеницей ударил его в борт. Хохмайстер с Айнбиндером вывалились в сугроб. Танк, крутнувшись на месте, раздавил вездеход, как консервную банку.

Последнее, что увидел Маркус, было обезумевшее лицо Радлова, зажатого в станине кабины. Изо рта его фонтаном била темная кровь. Выброшенные вперед руки конвульсивно скребли воздух, как бы взывая о помощи. KB развернулся еще раз, разбросав вездеход с его перинами, печкой и одеялами на куски. Обдав жирной вонью сгоревшей солярки оцепеневших в снегу Хохмайстера и Айнбиндера, танк покатил на дорогу завершать свое дело.

Хохмайстер затрясся от бессилия. Когда тяжелая махина показала корму, ее поразила бы обычная связка гранат, а еще надежней – простейшее метательное устройство, существуй оно и окажись под рукой. В миг сильного нервного возбуждения Маркус вдруг почти осязаемо представил себе это устройство – от ствола до плотно всаженной гранаты, которая выбрасывалась бы реактивной струей. Но сейчас у него не было никакого оружия. От ярости, от звона в ушах, разрывающего перепонки, от пронзившей все тело боли он забился в истерике, захлебываясь злыми слезами.

– Бог мой! – завопил он. – Помоги уцелеть! Сделаю такое, от чего станет тошно всем живым!

Айнбиндер испуганно зажал ему рот окровавленной перчаткой, будто в русском танке могли услышать крик, повернуть назад, чтобы растерзать и их двоих, уцелевших чудом, спасенных судьбой.

А вокруг гремели выстрелы, скрежетал металл, рыдали и кричали раненые, горели моторы, взрывался бензин. И чем быстрее сгущалась тьма, тем ярче полыхало пламя, расползаясь огненной змеей по длинной зимней дороге, где погибал отборный полк «Гитлерюгенд».

«Цех, в котором я проработала 33 года, в ту пору готовил снаряды. Назывались они, как правило, всегда “изделие”: изделие “БН”, “М– 13”. Даже самая маленькая операция возлагала на каждого из нас большую ответственность. Если брак вообще недопустим, а бракодел всегда подвергается справедливому осуждению, то брак в военное время – это, по существу, пособничество врагу. Не будучи специалистами в области баллистики, мы знали, что малейшая неточность в обработке “изделий” – это не только прямая потеря труда, средств, дорогостоящих материалов, но при некоторых обстоятельствах удар по своим.

Многие токарные работы, такие, как расточка канавок, усиков, исключительно ответственны. От того, насколько точно они выполнены, в конечном счете зависит успех артиллерийской стрельбы. Бракованная “канавка”, в которую под прессом вдавливается медный поясок, так же как и бракованный “усик”, могут до неузнаваемости изменить траекторию полета снаряда. Не раз военные знакомили нас с последствиями брака. Помнится, как эти рассказы воспринимали наши новые рабочие-подростки. Они взрослели на глазах. А ведь к осени, когда многие кадровые рабочие ушли на фронт, подростки стали основной рабочей силой на заводе».

Особенно тяжко было по ночам. Ослабевало действие морфия, откуда-то изнутри, из глубин живых клеток, приходила боль. Стонал, метался во сне не один Павел. Отовсюду – через стены, окно, форточку – неслись стоны. Люди страдали, и казалось, само огромное многоэтажное здание мучилось тоже. Клевцов боролся с искушением позвать сестру. Он бы просил, умолял сделать укол. Сердобольная сестра, замученная от непосильной работы, недоедания, своих домашних забот, наверное, уступила бы, вопреки строгому запрету врача. Но не смог бы простить себе своей слабости – вот что удерживало Павла. Стиснув зубы, вытирая здоровой рукой холодный пот со лба, он молча боролся с изнуряющей болью.

Он пытался думать о чем-то светлом, легком, отвлекающем от мучений – и тогда перед глазами вставала Нина, стриженная под мальчика, с большими доверчивыми и ласковыми глазами, округлым, как у ребенка, лицом, крылатыми светлыми бровями. Она приходила ровно в одиннадцать каждый день после врачебного обхода и занималась с ним два часа. Уроки немецкого отвлекали от болей и нерадостных мыслей. Однажды Павел спросил, чем она занята в другое время. Нина на секунду задумалась и ответила односложно: «Работаю, как все». Значит, она делала нечто такое, о чем лучше молчать.