Аурел Михале - Тревожные ночи

Я так увлекся этим подсчетом, что не заметил, как появилась вторая волна самолетов. О налете я вспомнил, лишь когда в воздухе уже зловеще завыли бомбы. На этот раз большая ид часть упала на улицу, и всего одна, единственная бомба — на пустырь, и опять рядом с нашим укрытием… Вспыхнуло ослепительное, искрящееся пламя… От горячей волны у меня на миг перехватило дыхание, люди в укрытии замерли, напуганные свистом осколков. Потом вдруг раздались отчаянные крики, стоны, плач. Цыганенок, сидевший рядом со мной, упал мне на руки, раненный в голову осколком… Люди бросились к выходу. Укрытие вдруг сразу опустело, на полу его остались лежать лишь несколько неподвижных тел. Я застыл от страха: на руках у меня был цыганенок, а у ног лежал мертвый старик. Он, казалось, спал, уткнувшись лицом в ладони.

Начинало светать. Протяжно и печально завыли сирены, извещая о конце налета. Небо все еще было темным, над кварталом плыли тучи дыма, копоти, пепла и пыли. Вдоль улицы Каля Гривицы от самых Железнодорожных мастерских горели дома. Я снова вспомнил о маме…

Обхватив поудобнее цыганенка, я, напрягая силы, потащил его наружу. На улице я осторожно положил цыганенка рядом с другими телами убитых. Его миндалевидные глаза были открыты, в их маленьких зрачках цвета созревшей ежевики холодным стальным блеском застыл страх. Прядь густо пропитанных кровью блестящих, как лакированное черное дерево, волос прилипла к ране около виска…

Потом я побежал к своему дому. По пути мне пришлось обходить развалины, протискиваться сквозь толпы людей, которые стояли на улице со своими пожитками в руках, глядя на горевшие дома, пробираться среди суетившихся тут же пожарников. Рядом с мостом Гранд я зашел в чудом уцелевшую лавчонку и на деньги, заработанные на вокзале, купил хлеба и огурцов. Выйдя из нее, я пошел шагом, но, вспомнив о матери, снова бросился бежать. Мимо меня мчались пожарные машины и спасательные команды… Через час я вышел на нашу улицу. Здесь все было превращено в руины. На развалины, покрытые мусором, еще не осели тучи пыли и летавшей в воздухе копоти. Временами с грохотом падала какая-нибудь стена или крыша, поднимая столб пыли. Посреди улицы, у вещей, которые удалось вытащить из-под развалин, стояли женщины и дети. Тут же, рядом с ними, прямо на земле лежали мертвые. Иногда из-под обвалившегося дома какой-нибудь мужчина выносил на руках ребенка или тащил на спине уцелевшую домашнюю утварь.

Добежав до своего дома, я остановился как вкопанный: дома не было, он был полностью разрушен. Неподалеку стояла пожарная машина, и несколько пожарников заливали водой еще дымящиеся развалины. Тут я увидел санитарную машину с красным крестом на стекле. Только теперь я подумал, что среди убитых может оказаться и моя мама. Меня охватил ужас.

— Мама! — закричал я, не помня себя от страха, бросаясь вперед. — Мама!..

Через мгновение я был перед развалинами. От нашего дома не осталось даже стен. Все было превращено в груду кирпича и мусора. В этот момент появились два санитара с носилками. На носилках лежала женщина. От страха у меня потемнело в глазах. Голова закружилась, но я все же нашел в себе силы подбежать к ним… и тут же, как подкошенный, повалился на носилки: на них лежала мама…

— Мама… — охваченный ужасом, простонал я и заплакал навзрыд. Санитары, увидя мое горе, положили носилки на землю, рядом с машиной скорой помощи. Я, рыдая, обхватил тело матери и прижался лицом к ее груди, словно искал у нее утешения. Кто-то из пожарников, видимо, не выдержал этой сцены и оторвал меня от матери. Сквозь слезы я в последний раз увидел ее лицо. Оно было желтым, изможденным, высохшим; бескровные, посиневшие губы стали тонкими и холодными. Из уголка рта протянулась темная ниточка крови. Сквозь приоткрытые веки я увидел ее застывший взгляд. Но ни металлический блеск, появившийся в нем от голода и страданий, ни сама смерть не могли убить до конца мечтательность и доброту, которыми всегда светились ее глаза. Безжизненно свисавшая с носилок рука с красными узловатыми изъеденными щелочью пальцами, старая ситцевая юбка и залатанная блузка свидетельствовали о ее трудной доле в этой жизни…

Когда я пришел в себя и смог различать окружающие меня предметы, машина скорой помощи уже уехала. Я лежал на куче мусора, которая возвышалась на том месте, где когда-то стоял наш дом. В руках у меня были купленные мною для мамы огурцы, хлеб. Мысленно я продолжал подсчет, которым меня так околдовал цыганенок в бомбоубежище. «Если продам сотню газет — заработаю десять леи… если продам две сотни — двадцать лей, то есть столько, сколько зарабатывает за день мама стиркой белья… если продам пять сотен — пятьдесят лей, больше, чем зарабатывает отец. А если тысячу экземпляров?!» Но вдруг вспомнив, что теперь мне больше не для кого зарабатывать такие деньги, я заплакал. Мама ушла навсегда. Надежды увидеть отца не было никакой. Его, наверное, схватили шпики, и он разделил судьбу Гицэ Стиклару… А я остался один, один на всем белом свете. Тут я снова упал на кучу мусора и, закрыв лицо руками, заплакал. Я горько плакал до тех пор, пока, отупев от горя и усталости, не впал в забытье. Так я и заснул.