Аурел Михале - Тревожные ночи

По его тону я почувствовал, что им жаль меня, что гонят они меня потому, что положение у них еще хуже, чем у меня. Я не стал с ними спорить, поднялся и побрел, с трудом переставляя ноги. Весь город был погружен в непроглядную тьму военных ночей. Кругом не было видно ни единого огонька. Иногда проходил трамвай или автомобиль с крохотным синим глазком. Улицы были молчаливыми и пустынными. Откуда-то наперерез мне вышло несколько пьяных немецких солдат. Взявшись за руки, они хриплыми голосами выкрикивали какую-то песню. Я прижался к стене и стал выжидать, когда они пройдут мимо. Я знал, что пьянки немецких солдат всегда оканчивались стрельбой или дракой. Как раз в первую же ночь, которую я провел на вокзале, пьяные немецкие солдаты, отправлявшиеся на фронт в Молдавию, открыли огонь по толпе пассажиров, столпившихся у вагонов. Началась свалка. До прибытия полиции и военного патруля три солдата были избиты и брошены под колеса поезда…

Опасаясь пьяных солдат, я побежал, стараясь держаться поближе к домам и все время оглядываясь назад. За углом меня остановил немецкий патруль. Трое солдат в серых мундирах и в темных касках подозрительно осмотрели меня с головы до ног и ощупали мои карманы. Один из них, усмехнувшись, что-то сказал, наверное, о моем виде. Я действительно походил на дикаря: босой, в рваных штанах, в разорванной рубахе, грязный, с копной торчащих во все стороны давно не стриженных волос. Немец сделал мне знак автоматом, чтобы я шел дальше. Но мне так и не удалось добраться до дому; завыли сирены, извещая об очередном налете американской авиации.

Остаток ночи я провел в убежище на улице Каля Гривицы. Там я оказался рядом с каким-то цыганенком. Нас затолкала сюда перепуганная толпа, бежавшая со стороны вокзала. Еще не кончили реветь сирены, как воздух содрогнулся от гула моторов. Сотни зенитных пушек и пулеметов открыли бешеный огонь. Зловещий рев моторов слышался все ближе и ближе, и вдруг первая волна самолетов обрушилась на Северный вокзал. От свиста падающих бомб у меня перехватило дыхание; затем раздались первые взрывы, от которых закачалась земля и с потолка нашего убежища посыпался песок. Несколько бомб упало так близко от нас, что земляная насыпь была снесена воздушной волной.

Оставшись без крыши над головой, мы испуганно смотрели в ночное небо. Десятки прожекторов скрещивали в нем свои ослепительные снопы света; трассирующие снаряды пронизывали темноту, оставляя за собой ленты из голубых искр, и взрывались в чреве ночи в дикой пляске мрачных огненных всплесков; яркие, как молнии, осветительные бомбы медленно плыли в воздухе; земля содрогалась от многочисленных взрывов. Женщины и дети начали кричать, беспомощно толкаясь между узкими стенами щели. Какой-то старик с узелком в руке, которого бросали во все стороны в панике мечущиеся люди, сел прямо у наших ног. Он положил узелок на колени и застыл, уткнув лицо в ладони.

За первой волной самолетов пролетела вторая, третья. Они сбросили бомбы на улице Каля Гривицы, у вокзала и в стороне Железнодорожных мастерских и Триажа. Оттуда доносились многочисленные взрывы. Вся эта часть города осветилась пламенем пожаров.

Вскоре бомбардировка постепенно начала стихать. Только около железнодорожных путей горело несколько зданий, в том числе и здание вокзала, истошно свистели паровозные гудки и изредка слышались взрывы бомб замедленного действия. Сидевшие в укрытии женщины и дети тоже притихли. Улицу заполнили пожарные машины, за ними стремительно промчались машины скорой помощи. Через несколько минут со стороны вокзала появились санитары с носилками. На них лежали убитые и раненые.

В это мгновение я вспомнил о матери. Об отце я тогда почему-то не думал. С того дня, когда его пытались арестовать шпики, он не давал о себе знать, и я не знал, жив ли он. По моим предположениям, бомбили сейчас где-то в районе нашего дома. Вместе с цыганенком я вышел из щели. Однако на улице нас остановил полицейский и снова прогнал в укрытие. Тревога еще не кончилась. Где-то вдалеке все время слышался непрерывный гул сотен самолетов. Опять усилился беспорядочный огонь зенитной артиллерии. Теперь и мне стало страшно. Когда начался налет, я просто не успел подумать об опасности. Но на этот раз у меня от страха похолодела спина. Чтобы как-то приободриться, я заговорил с цыганенком. Он рассказал, что продает на вокзале газеты с девяти лет, с тех пор как научился считать. Это надоумило меня тоже заняться продажей газет, как-никак за каждую сотню экземпляров платили десять лей. «Мы спасены, мама!» — молнией промелькнуло у меня в голове. И я начал подсчитывать: «Если продам сотню экземпляров, заработаю десять лей. Если продам две сотни — двадцать лей, то есть столько, сколько зарабатывает мама в день стиркой белья. Если продам пять сотен — пятьдесят лей, больше, чем зарабатывал отец в Железнодорожных мастерских… Ну, а если тысячи экземпляров?!»