Аурел Михале - Тревожные ночи

— Отец сказал, что сегодня и завтра он не придет, — тихо проговорил я.

Потом я рассказал как шпики искали его в мастерских. Мама слушала молча, не двигаясь, все так же устремив отсутствующий взгляд в черную, как деготь, пустоту ночи. Я тоже замолчал. В комнате слышалось лишь монотонное потрескивание фитиля лампы.

Через некоторое время мама поднялась. По уверенности ее движений я понял, что она приняла какое-то решение. Она открыла окно, вытащила наружу все наши вещи, Положила их на составленные вместе два стула и принялась зашивать матрац и подушки. Тем временем я выровнял землю в углу под дверью и, взяв молоток, прибил оторванные доски пола. Через какой-нибудь час наше жилище уже опять выглядело таким же чистым и приветливым, каким я всегда привык его видеть.

Мы с мамой легли спать поздно, уже после полуночи, но сон не приходил. Мама неподвижно лежала в постели, заложив руки под голову и устремив взгляд в потолок. Изредка у нее вырывался тяжелый, похожий на стон вздох. Я долго не решался нарушить ее молчание. Наконец, приподнявшись на локте, я спросил:

— Мама, а что им надо от папы?

Мама ничего не ответила и даже не шевельнулась, точно не расслышала моего вопроса.

— Мне сказал один старый механик, — добавил я тихо, — будто наш отец коммунист.

Мама повернула голову и задумчиво, словно отвечая на свои мысли, прошептала:

— Да, видно, он им остался…

О коммунистах я впервые услышал еще весной от самого отца. Он рассказывал мне о них как раз в ту ночь, когда на нашей улице шпики схватили Гицэ Стиклару. «Коммунисты борются за бедных и угнетенных людей, — говорил отец, — за жизнь без бояр и фабрикантов!» Мне показалось странным, почему же Гицэ Стиклару посадили в тюрьму, если он желал добра таким людям, как мы. Но из дальнейших слов отца я понял, что полиция так же, как и фабрики, и поместья, принадлежит господам и боярам. Вот почему теперь, когда я узнал, что мой отец коммунист, я стал бояться за него. Ведь о Гицэ Стиклару мы так больше ничего не узнали; только потом прошел слух, будто его расстреляли в одном из фортов тюрьмы Жилава.

С этими тяжелыми думами я заснул. Мне приснился отец. Его лицо, как и наяву, было измазано сажей и копотью, по груди и шее струился пот, едва уловимый блеск глаз был затуманен затаенной беспредельно глубокой грустью.

Отец не возвратился домой ни на второй день, ни в последующие дни. Мама целыми днями бродила по городу в поисках работы и каждый вечер возвращалась ни с чем, шатаясь от усталости и голода и проклиная все; на свете. А еще через две недели я перестал ходить в Железнодорожные мастерские. Надо было браться за какое-нибудь дело, на котором можно было бы что-нибудь заработать. Я решил заняться пайкой кувшинов и кастрюль и стал ходить по домам нашего предместья, предлагая свои услуги. Правда, через несколько дней я был избавлен от этой необходимости: женщины сами приходили к нам с кастрюлями и кувшинами. Часто они приносили такую посуду, которую совершенно невозможно было запаять.

— Эта уж никуда не годится! — говорил я возвращая назад кастрюлю, пригодную разве только для свалки.

— Как, такую ты не берешь? — удивлялись женщины. — Ну а маленькие дырочки мы сами затыкаем тряпками, и ничего… еще держатся.

Много разного народу перебывало у меня, но в основном приходили бедняки, задавленные беспросветной нуждой. Часто им нечем было заплатить мне за работу. Когда они приходили за посудой, то начинали жаловаться на жизнь, проклинали войну и, наконец, дрожащим голосом просили обождать с платой до тех пор, пока не раздобудут денег. Через неделю мне пришлось бросить свое дело: на вырученные деньги я едва смог заплатить за взятые в долг заклепки и олово.

Теперь я, так же как и мама, стал бродить по городу в поисках работы и хлеба. Несколько дней подряд я совсем не приходил домой. Пристроившись носильщиком на вокзале, я таскал чемоданы, ящики и узлы беженцев из Молдавии, в страхе перед войной скитающихся по всей стране. Спал я там же, на вокзале, на скамейке или прямо на полу у стены, свернувшись калачиком. Однажды ночью я проснулся от сильного толчка в бок. Передо мной стояло несколько мужчин — таких же оборванных, как и я, носильщиков. У них были голодные, исхудавшие лица и мрачные запавшие глаза.

— Мы дали тебе подработать немного, — начал один из них примирительным тоном, — а теперь — довольно! У нас дети, семья, а ты один… Ты можешь просить милостыню или найти работу где-нибудь в другом месте!