Аурел Михале - Тревожные ночи

— Довольно, потерпели… пусть проваливают от нас!

— Вон из Румынии… вон!

— К оружию, братцы!

Но мы не успели первыми открыть огонь. По знаку немецкого полковника пулеметы на танкетке и на краю кювета застрочили по толпе. Сам полковник вскинул пистолет и выстрелил в Гицэ Гиню, который рухнул к нашим ногам.

Так начался бой. Немцы, охранявшие дорогу, поднялись из кювета, построились плотными рядами и принялись безжалостно расстреливать людей из автоматов. Из первых рядов многие упали на землю. Но это только подлило масла в огонь. Толпа разъярилась. Солдаты с ревом бросились на немцев. Все сразу начали стрелять из винтовок, автоматов, полетели гранаты. Добравшись до кювета, румынские солдаты стали топтать немцев ногами, бить прикладами. Если бы тогда нам пришлось драться даже голыми руками, мы все равно победили бы… В пылу схватки мы совсем забыли о проходящей рядом колонне. Немецкий полковник подъехал к ней на танкетке, остановил несколько танков и двинул их против нас. Потом развернул батареи тяжелых орудий и, угрожая пулеметами, ссадил с машин несколько батальонов немецкой пехоты…

Нам предстояло выдержать тяжелый бой, в котором превосходство немцев было очевидным. Но что оставалось нам делать? Мы залегли в придорожных кюветах, держа гранаты наготове. Те из нас, у кого не было оружия, бросились к колонне и стали отбирать у перепуганных немцев винтовки, пулеметы, легкие пушки, которые тут же затаскивали в кюветы… Разгорелся дикий, беспощадный, жестокий бой. У нас и у немцев появились первые убитые. Мы подожгли танкетку и танк, они же основательно покосили передние ряды наших, ринувшихся на немцев, словно шли в самую настоящую атаку… Вскоре, однако, танки расчистили перекресток и с бешеной скоростью понеслись по занятой нами дороге. Новые сотни немцев сошли с автомашин и присоединились к тем, кто сопровождал танки. Стало ясно, что мы проиграем бой и ни один из нас не выберется отсюда живым…

В этот момент в воздухе послышался оглушительный вой. На немецкую колонну стали пикировать самолеты. Перекресток дорог неожиданно оказался объектом бомбардировки советской авиации. Дорога содрогалась от взрывов, огненными всплесками поднялся дым, тучи пыли. Колонны машин и танков были рассеяны, охвачены огнем… Немцы покинули поле боя и бросились бежать…

Еще не умолк гул советских самолетов, а мы уже чувствовали себя спасенными. Многотысячная толпа румынских солдат, выскакивая из воронок и кюветов, бросилась бежать по освободившейся дороге на юг. На бегу я все еще ощупывал себя, не веря, что вышел целым и невредимым из такой переделки…

Вскоре почти все свернули с шоссе и разбрелись кто куда. Жители Нижней Молдовы направились по домам окольными проселочными дорогами. Наиболее трусливые, те, кто во время столкновения с немцами прятались, вместе с несколькими офицерами, уходили в горы или леса… «Посмотрим, чем все это кончится!» — говорили они. Среди них были и такие, кому непременно пришлось бы держать ответ за совершенные ими на советской земле преступления. Остальные же двинулись в глубь Румынии. Мы предпочли идти не по шоссе. Растянувшись бесконечной вереницей, мы осторожно пробирались сквозь заросли кустарника и кукурузы, в пятистах — шестистах метрах от шоссе. Опыт отступления от излучины Дона подсказывал нам, что по дорогам идти не следует, так как по ним движутся колонны наступающих войск. В то же время, находясь вблизи советских войск, мы были защищены от немцев. К Советской Армии мы уже тогда питали, правда еще смутное, чувство симпатии. Мы понимали, что она вела справедливую войну.

Я хотел было свернуть в кукурузное поле, как вдруг заметил, что отбился от своей группы, с которой участвовал в схватке на перекрестке. Поскольку я бежал оттуда одним из первых, я не сомневался, что никто из товарищей не мог меня опередить. Поднявшись на насыпь, я посмотрел назад. Вдоль всей видимой части шоссе небольшими группами бежали солдаты. Над перекрестком по-прежнему стояло облако дыма и пыли, изредка то тут, то там ослепительно вспыхивали огни разрывов.

Я присел на край кювета и, внимательно вглядываясь в лица проходящих мимо меня солдат, стал ждать, когда подойдут Митрицэ или Думитраке. Гицэ Гиню я не рассчитывал больше встретить: ведь я собственными глазами видел, как он упал, сраженный пулей полковника. Сидел я и думал: «Ну ладно, от немцев мы с грехом пополам избавились! А что будет, когда придут русские? Ведь как-никак мы воевали против них?!»