Аурел Михале - Тревожные ночи

— Я, товарищи, хочу мира! Четыре года прошло с тех пор, как меня таскают по мобилизационным пунктам и фронтам, четыре года, как я не брался за плуг. Можно сказать, забыл, как пашут! Хорошо, что вы пришли! Начну жизнь сначала! Осенью снова начну пахать.

— Может, и начнешь, — мрачно прервал его Думитраке. — Да только чью землю-то?

— Ну, да это другой разговор! — помолчав, ответил Митрицэ Бэлаша. — Поживем — увидим, что к чему, куда жизнь повернет… Одно скажу: чует мое сердце, что господам и помещикам несладко придется!

Разговор оборвался. Митрицэ снова уселся поближе к огню, поднял с земли автомат и зажал его между ног. Все солдаты уже проснулись и лежали с открытыми глазами. Гицэ Гиня по-прежнему стонал в полузабытьи.

Сквозь листву теперь виднелось белесое предрассветное небо. В лесу еще стояла ночная тишина. Вдруг в этой тишине неожиданно прозвучал винтовочный выстрел.

— Наши! — вздрогнул Думитраке.

Митрицэ вскочил на ноги и дал из автомата короткую очередь. Лес ответил далеким, как зов, эхом.

Вскоре из лесной чащи появились двое солдат из той тройки, которая вчера вечером ушла за водой; закинув винтовки за спину, они несли в руках котелки и фляжки. Солдаты были без мундиров: на одном — крестьянская посконная рубаха, на другом — рваная грубошерстная. Однако на головах у обоих оставались пилотки.

— Что это с вами? — строго спросил их Митрицэ, когда солдаты подошли ближе.

Возвратившиеся явно не торопились с ответом. Они роздали товарищам котелки и фляжки, в которых было молоко. Мы принялись жадно пить, бросая на переодевшихся солдат вопросительные взгляды. Тот, кто был в посконной рубахе, подошел к Митрицэ и сообщил ему:

— Мир заключен, господин сержант! Оказывается, мы попросили у русских мира и порвали союз с немцами!

Ошеломленные этой новостью, мы так и застыли — кто с котелком в руке, кто с фляжкой у рта. Митрицэ, поддерживавший голову Гицэ Гини и поивший его молоком, недоверчиво взглянул на солдата. А тот с таинственным видом продолжал:

— Говорят, коммунисты свергли Антонеску и заставили короля просить мира!.. Говорят, будто в Бухаресте начались бои с немцами. Говорят…

— Да кто говорит-то? — прервал его. Думитраке. — Говорят, говорят, а кто, черт побери, говорит?

— Лесник говорит! — недоуменно выкрикнул другой солдат так, словно мы были обязаны знать, где и с кем они пробыли всю ночь. — Это он нам молока дал. Сказал, что мы кончили войну. Вчера до нашего прихода к нему заходили немцы, у них был радиоприемник, и они вместе слушали передачу… Лесник сказал, что немцы пошли дальше через горы, в Трансильванию…

Глубоко задумавшись, мы продолжали пить молоко. Мы, конечно, и раньше кое-что слышали о коммунистах, но никто о них толком ничего не знал. Все, что мы знали о коммунистах, мы знали со слов офицеров, которым не особенно доверяли.

Митрицэ Бэлаша терпеливо слушал солдат до тех пор, пока Гицэ Гиня не попросил положить его на землю. Отойдя от раненого, Митрицэ схватил солдата в крестьянской посконной рубахе за рукав и с силой усадил его рядом с собой. Сели и мы.

— А Думбрэвяну где? — спросил Митрицэ. Только теперь мы заметили, что Думбрэвяну не вернулся.

— Он остался там, у лесника, — ответил солдат в посконной рубахе. — Сунул леснику деньжонок — и тот его пристроил пока смотреть за скотом.

— Та-а-к! — многозначительно произнес Митрицэ. — Значит, струсил…

Молоко подкрепило наши силы, и мы стали готовиться в путь. Уложив в вещевые мешки фляжки и котелки, мы принялись перематывать обмотки. Митрицэ и Думитраке прилаживали плащ-палатку к носилкам Гицэ Гини.

— Господин сержант, я так думаю: бежать нам надо! — вдруг тихо заговорил солдат в посконной рубахе.

— Куда бежать? — презрительно спросил Митрицэ. Солдат растерянно пожал плечами.

— Так лесник говорит, — пробурчал он. — Говорит, чтоб мы не выходили из лесу, покуда все не образуется… Русские, говорит, все разрушают на своем пути и расстреливают наших.

— А ну его к… Брешет он! — набросился на него Митрицэ. — Откуда ему знать… Видно, немцы нагнали на него страху!

Все молчали. Я с сомнением посматривал то на солдата в крестьянской рубахе, то на Митрицэ. Остальные солдаты недоумевающе переглядывались, как бы ожидая ответа друг от друга, как быть дальше. Только Думитраке продолжал хранить молчание, проявляя полнейшее безразличие ко всему происходящему.

— Довольно, надо выходить на дорогу! — решил Митрицэ. — Будем пробираться домой!