Аурел Михале - Тревожные ночи

Все было окутано гигантской желто-золотистой тучей липкой пыли. Спустя несколько часов колонна настолько уплотнилась и разрослась, что ее уже не вмещала лента шоссе. Пехота и кавалерия двигались теперь преимущественно по полю, рядом с дорогой.

Нас догнали даже те немцы, которые, не успев сесть на умчавшиеся ночью грузовики, шли пешком от самой передовой. В их глазах еще стоял смертельный ужас, они обезумели от страха и кипели жаждой мести за то, что их бросили на произвол судьбы. Многие немцы шли без мундиров, без касок и даже без оружия. Двигаясь вдоль обочины, они время от времени пугливо озирались. Разве могли они противостоять всеуничтожающему урагану огня и железа наступающих советских войск. Какой-то парнишка с растерянным лицом и печальными глазами, прихрамывая, бежал рядом с группой солдат. На нем была белая с короткими рукавами рубашка. Одна нога его была обута в сапог, на другую он, видимо, не успел натянуть его и шагал прямо в носке. Какой-то толстый унтер с опухшим, багровым лицом ехал верхом на тощей лошаденке, готовой вот-вот рухнуть под тяжестью его грузного тела, и все время бил ее рукояткой пистолета по голове.

Внезапно перед этим беспорядочным потоком охваченных паникой людей и ревущих машин появилась немецкая танкетка. Орудие, на стволе которого я, прижавшись к броне, ехал с самого рассвета, остановилось. На танкетку поднялись немецкий офицер и несколько солдат с серыми от пыли лицами; они открыли огонь из автоматов поверх колонны. Затем офицер, размахивая рукой, стал отдавать приказания:

— Машины и танки направо! Повозки и артиллерия налево! Кавалерия и пехота на поле!

Колонна остановилась и глухо заволновалась. Скопище машин и людей стало обретать какой-то порядок; справа прошло несколько грузовиков, набитых немцами, слева — несколько румынских повозок с верхом из мешковины, за ними орудие, на котором ехал я. Но в этот момент на большой скорости прорвалось вперед несколько немецких танков. Не обращая внимания на отчаянные крики офицера, они отбросили танкетку в сторону и промчались мимо орудий и повозок, застрявших в кювете. В колонне вновь началась давка, беспорядок, слышались крики людей.

Увидев это, ездовые шестерок лошадей, тянувших орудия, дернули поводья и галопом понеслись мимо повозок.

Таким образом, наше орудие оказалось в самой середине немецкой колонны. Мне стало не по себе… «Кто знает, куда немцы направят колонну?» — подумал я. Однако вскоре я успокоился: в колонне стали мелькать разрозненные группы румынских солдат. Они пробирались между машинами и орудиями. Чаще всего, перейдя кювет с левой стороны шоссе и вытянувшись цепочкой, они быстро шли вперед по краю поля, оставляя нас позади. Теперь не было смысла ехать ни на орудии, ни на повозке, ни на машине: колонна все равно ползла, как улитка. Я все время порывался бросить артиллеристов и присоединиться к тем, кто пробирался полем. Однако на ногах далеко не уйдешь, а тут худо-бедно, но едешь. Прошло уже часов десять, как я, повесив винтовку на шею, ехал верхом на стволе орудия.

Но вот от колонны отделилась группа румынских солдат человек в пятнадцать — двадцать. Они перебрались через кювет и быстро зашагали по обочине, стараясь не отставать от шедших впереди нескольких солдат, на лицах которых была написана решимость. Присмотревшись, я увидел среди них своего односельчанина, сына Бэлаши. Я проворно соскочил со ствола орудия и, стараясь не потерять их из виду, побежал по кювету.

— Митрицэ! Земляк!.. Сержант Бэлаша! — кричал я.

Митрицэ Бэлаша, как и вся его родня, был маленького роста, коренастый и очень подвижный. На его лице оливкового цвета особенно выделялись живые, черные с искоркой глаза. Каска была сдвинута на затылок, в руке он держал автомат, на боку висел ранец. На нем был зеленовато-серый вылинявший парусиновый мундир, расстегнутый до пояса; узкий ворот военной рубашки был распахнут; с пыльного лба, с висков, с разгоряченных щек тонкими струйками стекал пот.

— Куда вы идете, Митрицэ? — запыхавшись от бега, спросил я его.

Он остановился и в недоумении смотрел на меня, пока я не подбежал ближе. Тут лицо его внезапно просветлело.

— Дядя Костаке! — удивленно воскликнул он. — Спасся?!

— Бежал вот с этими пушкарями! — смущенно ответил я.

Митрицэ посмотрел вслед удалявшимся товарищам и зашагал вдоль кювета, чтобы нагнать их. Я тоже двинулся за ним по кювету.

— Так куда же вы идете? — обиженно переспросил я его. — Ты что, не слышишь, что ли?