Аурел Михале - Тревожные ночи

— Нет. Не подходит! Нехорошо здесь!

Мы направились к другим постам и так, переходя от одного к другому, облюбовали наконец место, которое нам обоим показалось наиболее подходящим. Поляна была здесь уже, и ее перерезала небольшая ложбинка. Проволочная сеть ниже, а амбразуры дотов на несколько пядей выше над землей, чем у других.

Я решил начать наступление после полудня, чтобы дать саперам время подготовиться. Но уже через несколько минут старший сержант доложил мне, что отряд готов, и просил начать атаку на рассвете. Этот срок устраивал больше и меня — не надо было так долго держать людей в напряжении. Я дал согласие, хотя и не без тревоги. Позади саперов я расположил две роты и все имеющиеся в батальоне пулеметы, а свой командный пункт выдвинул к первой линии пехотинцев; он находился, таким образом, непосредственно позади саперов. Велел протянуть к нему кабель и собрал туда командиров, связных и телефонистов батальона.

В ожидании начала атаки я с тяжелым чувством наблюдал за саперами. Они сидели в окопах, прикрытых сверху сосновыми ветвями, вооруженные автоматами и гранатами, с шашками тола под рукой. С виду они казались совершенно спокойными. Кто-то грыз сухарь, хмуро вглядываясь в лес, где стояли на страже немецкие доты. Другой, растянувшись на дне окопа лицом вверх, следил глазами, как покачивались над ним сосновые ветки. Третий, в соседнем окопе, тихонько напевал песенку… «Что это? — с тревогой спрашивал я себя. — Безразличие? Нелепое примирение с мыслью о смерти? Нет! — возразил я сам себе. — Война научила меня глубже понимать солдат — они умирают так, как живут… так же просто…»

В эту минуту сапер, напевавший песенку, перегнулся через край окопа к соседу, лежавшему на дне, и шепотом попросил его:

— Дай-ка, земляк, разжиться табачком.

— Погодь, — сердито отмахнулся от него тот. — Дам после…

Выступлению штурмового отряда должна была предшествовать артиллерийская подготовка. Командир саперов, спокойный и уверенный в себе парень, попросил моего разрешения самому руководить обстрелом. Я согласился и передал ему телефонную трубку. Первые снаряды легли позади дотов, подняв клубы дыма. Потом они стали бить поочередно то по минному полю, то по проволочному заграждению и дотам. Орудия стреляли редко, с перерывами, словно пристреливаясь. Но вдруг сосредоточили всю силу огня только на минном поле и проволочном заграждении. Десятки жерл извергали из себя огонь и железо, обрушивая их на небольшую площадку в несколько сот метров. Шквал, нарастая, двигался в сторону дотов.

В промежутках между залпами слышалось характерное хлопанье взрывающихся мин, и в воздух вместе с взметаемой землей и столбами дыма летели колья проволочной сети. Над поляной встала дымовая завеса; ветер гнал ее к дотам. Лес протяжно и страшно ревел. С оглушительным грохотом рушились сосны. Земля стонала от взрывов, устремляя в небо фонтаны грязи и пыли, порой закрывавшие от нас линию дотов.

Вдруг неизвестно почему огонь артиллерии стал постепенно стихать. Снаряды снова ложились разрозненно и редко. И в ту же минуту я услышал яростные крики старшего сержанта, ревевшего в телефонную трубку:

— Поговорим после атаки, господин капитан! Да, да, после атаки. А сейчас продолжайте огонь! Или я немедленно прекращаю атаку и иду к вам со своими саперами. Хорошо, расстреляете меня завтра… Сам явлюсь к вам, если останусь жив… А сейчас — стреляйте! Пустите в ход запасы и завтрашние и послезавтрашние!.. Стреляйте! Шквальный огонь по дотам!

Только сейчас понял я по-настоящему, какую тяжелую задачу предстояло выполнить саперам. И сам, не отдавая себе в том отчета, схватил телефонную трубку и начал крыть капитана отборной бранью…

Обстрел перенесся на доты. Он все нарастал, похожий на дробь града. Тогда открыл огонь и я. Десятки пулеметов и минометов яростно ударили по проволочной сети и амбразурам дотов. Я ввел в бой противотанковые орудия, приданные нам полковником. Из них в сторону дотов устремлялись клубы черного дыма. На несколько минут этот участок фронта гитлеровцев был охвачен ураганным огнем.

Саперы из передних окопов начали тогда швырять на поляну гранаты, и она вся заволоклась вонючим, черным как деготь дымом. Между нами и немцами медленно поднималась огромная дымовая стена, ветер гнал ее в сторону немцев. Стена ползла, цепляясь нижней своей частью за землю, и была здесь так плотна, что сквозь нее нельзя было различить не только проволочные заграждения и темные бетонные стены дотов, но даже огненные вспышки взрывов. Этот густой черный дымовой вал так напугал гитлеровцев, что и их фронт вышел наконец из оцепенения и тоже обрушил на наши позиции ураганный огонь из своих пушек и пулеметов. Но из-за дыма огонь этот был слепым — гитлеровцы стреляли наугад по поляне и лесу, и их снаряды нам особого вреда не причиняли.