Пентти Хаанпяя - Избранное

Наступает вечер. Лыжня чуть-чуть подмерзает, и идти становится легче. И вот уже последние километры пути остаются позади. Наконец-то вернулись в казарму. Родным домом, желанным приютом кажется она сейчас солдатам. Многие бросаются на койки не раздеваясь и уже не проснутся до самого утра. Этих ничем не оторвешь от кровати, они не встанут, даже если в казарме вдруг появится сам господин генерал. Но кое-кто все-таки умывается, ужинает, читает молитву и только после этого укладывается спать.

Его мать всю свою жизнь грезила о чем-то красивом, изящном и трепетном, как порхание бабочек, которые все лето беззаботно машут своими разноцветными крылышками. У нее была нежная душа. Из всего того прекрасного, что волновало кровь, ей досталось лишь несколько ярких почтовых открыток, легкая шелковая лента да один какой-то воздушный наряд; а затем она стала женой торпаря, хозяйкой в низенькой избушке. И ее окружили вечно ревущие дети, пропотевшее грязное тряпье и бесконечные заботы о пропитании — ржаном хлебе и картофельной похлебке. И сколько тут ни мечтай о счастье, в руки оно тебе все равно не дастся…

Ее сын, стройный и красивый, без сомнения, унаследовал материнскую кровь, истому что уже ребенком он, казалось, стремился к более приличной жизни, чем та, которая была уготована человеку его сословия; его не устраивало всю жизнь надрываться на тяжелой работе, валить и ошкуривать деревья, вязать их в плоты и гнать по реке, орудуя веслом и багром. Он отрастил густую вьющуюся челку, ходил всегда с бантом на шее, выучился подписываться красивыми завитушками и пятнадцати лет поступил в магазин помощником приказчика.

Но на торговом поприще Суло Даине — так звали юношу — не добился успеха. Слишком уж он старался походить на господина как одеждой, так и манерой поведения. Вскоре он получил расчет, и вся деревня смеялась над его бедой, все, как один, злорадствовали и судачили о странностях его характера.

Он попытался устроиться то на одну, то на другую приличную, на его взгляд, работу, однако от бесконечных насмешек и издевок его сердце постепенно наполнилось завистью и ненавистью ко всем людям. Но как бы ни бушевали в нем злоба и ярость, как бы ни переполняли его душу бессильная обида и горечь, внешне он оставался неизменно сдержанным и невозмутимым, обычная холодная вежливость ни разу не покинула его.

Шли годы, и Суло Лайне призвали в армию. И там, в каменной казарме и на желтом песчаном плацу, которые в памяти солдат навечно связаны с острым запахом пота и чувством тоски, с ощущением того, что время остановилось, с криками командиров и застревающим в горле бессильным проклятьем, именно там Суло Лайне открылось его истинное призвание, его предназначение в этом мире.

Суло Лайне стал строевым унтер-офицером. На нем изящный мундир. У него бледное и красивое лицо, четкий командный голос, напоминающий крик синицы в голом зимнем лесу. О лучшей доле не приходилось и мечтать. Теперь он мог испить до дна всю сладость мести, мог дать волю своей бесконечной ненависти ко всему человечеству. О, эта ненависть, сколько ее успело накопиться в его душе за какие-то несколько лет, и все потому, что природа наделила его не совсем здоровой кровью, нз дала преуспеть в работе и отравила его сердце горьким ядом насмешек.

Зато с каким интересом наблюдал он теперь за табуном новобранцев, прибывающих в часть. Глядя на них, он определял, кто из них кто: вот это деревенщина, неотесанные мужики, эти вот бесшабашные босяцкие щепки, а вот и господские отпрыски, уже успевшие посидеть на школьной скамье. И все они в руках у него, у Суло Лайне. Стоит ему прикрикнуть, и они замолкнут; здесь он господин, и пусть попробуют только пикнуть. Его сердце дрожало от ненависти, радости и упоения своей властью.

Как бы он счастлив был, когда на раскаленном солнцем песчаном плацу он одним звуком своего птичьего голоса приводил в движение десять человек; он жадно вдыхал запах их пота и прислушивался к их тяжелому дыханию.

— Ложись! — И вздымается пыль! — Ползком, встать, шагом марш! — О, если бы он только мог обрушить на эти спины дождь из железных колючек и сосулек, превратить их в сплошное кровавое месиво, а затем посыпать солью, градом и мелким песком… С какой радостью он излил бы всю свою горечь на это человеческое мясо, с каким упоением отомстил бы солдатам за всю ту несправедливость, которая, как он считал, выпала на его долю.

Огромной радостью для него было выбрать себе жертву среди солдат и позабавиться над ней, распластать беднягу по земле, заставить его пядь за пядью измерять собственным телом родную землю, и все для того, чтобы тот стал в конце концов настоящим воином. Он не упускал ни одной возможности дать солдату наряд вне очереди, посадить под арест, упрятать в тюрьму. И когда ему это удавалось, тогда он чувствовал, что исполнил свой долг, последовал голосу собственной крови.