Милош Крно - Лавина

Ленивым движением руки он поднял телефонную трубку и повелительным голосом сказал:

— Барышня, дайте мне доктора Главача!

Да, он должен сказать ему, что русские сюда не попадут, он посмеется над ним, ведь доктор утверждал, что американцы придут только в Чехию, а сюда, дескать, — большевики. Уж наверняка председатель правления военного завода лучше информирован, чем доктор. Перед войной у него были контакты с французскими банками.

Он улыбнулся и закричал в трубку:

— Ну так что, пан доктор? Как вы поживаете? Да, я вернулся… Дела пойдут в соответствии с моими планами, не совсем, правда, но сюда придут те, кого вы не брали в расчет… Да, я говорю, что ваша концепция оказалась ошибочной… Что? Откуда я это знаю? Ну, вы же знаете, что я встречаюсь с людьми, люблю поговорить с умным человеком… — Ондрей громко рассмеялся: — Да, я говорю, что ваша концепция — чушь. Ну ничего, смелее! Не бойтесь, перезимуете… Перезимуете, говорю я, — повысил он голос. — Продержитесь.

В лесной сторожке «Слатвинская» на двух кроватях храпели четыре парня. На диванчике под открытым наполовину окошком сидел Эрвин Захар. Он лениво потянулся, потом положил локти на подоконник и принялся смотреть на журчащий за завесой осеннего тумана ручей. Стекла были влажные, и Эрвин решил, что накрапывает дождь.

«Мерзкая погода, — вздохнул он, — хорошо, что тогда я оставил здесь два чемодана со спиртным».

Подумав так, он покраснел. Ему становилось стыдно, когда он вспоминал, что испугался и ушел из Погорелой вместе с такими же, как он, трусами. Тогда разнесся слух, что идут немцы, а они и не появились в деревне. Теперь-то дело обстоит совершенно иначе.

Позавчера он вместе с Пудляком ушел через Верхнюю Дубравку в горы, надеясь, что обретет здесь покой. Но уже в первый день пришли партизаны и принялись выспрашивать его, почему он не с ними. Он сказал им, что скрывается в сторожке от гестапо.

Партизаны забрали бы его с собой, если бы на выручку ему не пришел Пудляк, который сказал, что Эрвин может выполнять определенную работу в революционном национальном комитете. Пишущая машинка у них была, и Пудляк убедил двух других членов комитета, Газуху и Беньо, что Эрвин будет писать обращения и листовки, которые они собирались распространять среди населения, чтобы подбадривать людей. Стоило это, однако, больших усилий, и еще по дороге в Бистрицу Пудляку пришлось убеждать товарищей, что Эрвин не имеет ничего общего с отцом и что немцы его преследовали.

«Так поэт становится писателем», — подумал Эрвин. Но откуда он мог знать, что и здесь, в горах, где нет немцев, не будет нейтральной зоны, где он мог быть совершенно свободным? Если бы он об этом догадывался, то пошел бы в Бистрицу, как этого хотел отец.

Он открыл шкаф, в котором лежали его свитер и домашние туфли. На полке что-то забелело. Он протянул руку: это были книга и стопка газет. По крайней мере, будет что читать. Книга оказалась русско-словацким словарем.

Он лег на диван, укрылся шерстяным одеялом и принялся перелистывать старые номера бистрицкой «Правды». В одном из них были стихи о Сталинграде, подписанные псевдонимом Блеск. «Вот как, он уже пишет военные сводки в стихах!» — ухмыльнулся Эрвин, вспомнив Душана Звару, который в студенческие годы писал под этим псевдонимом. Лесник говорил, что Душан ночевал здесь неделю назад.

Из газет выпали два листка бумаги. Ну да, почерк Душана. Эрвин быстро пробежал взглядом по строчкам и громко рассмеялся. Это был рассказ Душана о какой-то девушке, которая ушла от богатых родителей к партизанам.

«Ведь это о Мариенке, — с изумлением подумал он. — Наверное, он встретился с ней в Бистрице. Смешно, что такая мелочь может вдохновить его».

Второй лист был заполнен какими-то рассуждениями. Эрвин внимательно прочитал их:

«Человек, осуждающий в мыслях силы, движущие людьми, и возвышенный энтузиазм масс, стремящихся уничтожить старые несправедливые порядки и построить счастливую жизнь, вреден уже потому, что он не искра в том пламени, которое сжигает души людей, не капля в море, несущем на своей груди лодки человеческих стремлений, не молния в грозе, сотрясающей старый мир. Человек, чьи безумные мысли претворяются в дела, вдвойне вреден для человечества, и рано или поздно он окажется среди рухляди, рядом с орудиями пытки, плетью и прялкой, сохой, свастикой и гардистским мундиром».

Эрвин задумался:

«Не меня ли имел в виду Душан? Хорошо еще, что для меня он не придумал третью категорию, к которой относятся люди, вредные втройне».