Милош Крно - Лавина

Да и Имро с Федей тоже радовались. Они разбирали немецкие автоматы, и при каждом щелканье затвора Эрвин слегка вздрагивал. Согнувшись над рулем, он прищурил глаза, стараясь упорядочить свои мысли. Казалось, что радость, расцветшая в душе Янко, коснулась и его сердца.

Янко искоса посмотрел на Эрвина, не выдержал и подтолкнул его:

— Что ты об этом скажешь, Эрвин?

Эрвин растерянно улыбнулся, но в тот же момент его лицо, на котором так легко появлялась улыбка, погрустнело.

— Почти на том же самом месте, — сказал он не оборачиваясь, — мы с твоим дедом ловили двух шпионов.

При этих словах, так неожиданно вырвавшихся, его охватило теплое чувство, как и тогда, когда, будучи мобилизованным, он охранял мост в Погорелой.

— Ну да, в тридцать восьмом, — прервал его Янко. — А что ты скажешь об этом?

Эрвин пожал плечами и, не раздумывая долго, ответил:

— Что и говорить, забавно это…

— Забавно? — удивился Янко. — Это для кого как. А вообще-то для тебя все или скучно, или забавно.

— Ты думаешь?

— Да, это так, — подтвердил Янко, понизив голос. — Знаем мы друг друга с детства, но я еще ни разу не видел, чтобы ты был чем-нибудь восхищен.

Слова Янко подействовали на Эрвина как холодный душ. Его губы скривились в легкую ироническую улыбку.

— Были у меня такие минуты слабости. Надеюсь, ты не будешь меня агитировать? — рассмеялся он. — Я все равно не вижу ничего разумного в том, что вы здесь делаете.

Янко махнул рукой и проворчал:

— Ну и самомнение у тебя, Эрвин! Все «я» да «я». А ведь я тогда говорил тебе, помнишь? — упрекнул его Янко.

— А что, мне надо было горланить гардистские песенки? Никогда я их не горланил…

— Но ты шел с ними, не удержался на своем третьем пути. То же самое и сейчас, сейчас даже больше, чем тогда. История тебя когда-нибудь осудит.

Эрвину не хотелось спорить, он все еще находился под впечатлением от происшедшего. Он лишь ответил:

— Да, история хороший судья.

Янко стиснул от злости зубы. Он хотел было обругать Эрвина, но только махнул рукой.

Вечером по Погорелой пронесся слух, что за Вагом в пшенице лежит опрокинутая автомашина с убитыми немецкими офицерами. Люди собирались перед домами; одни, преисполненные ужаса, жаловались — вон что происходит, другие заговорщически усмехались — так им и надо, гитлеровским палачам!

Милка чувствовала, как биение сердца отзывается во всем теле. Она стояла на склоне, выше танцевального круга в Каменной, как раз на том месте, где спустя годы увидела Янко. Она приложила руку к горлу, биение сердца ощущалось и там. Сердце билось сильно и быстро.

Янко стоял перед ней, он улыбался. Молодежь разбрелась по лесу, вверх по склону спешили две девушки. На Магуре Имро собирался учить их стрелять.

После того как Янко во время собрания несколько раз посмотрел на Милку, она догадалась, что он обратится к ней. Она специально осталась, и он сразу же подошел к ней. Только почему он так странно на нее смотрит?

Он совсем не такой, каким был минуту назад, когда рассказывал молодежи о немцах. Милка почувствовала радость в душе, смешанную с тревогой, такой же, какую она испытывала тогда, когда впервые увидела его у танцевального круга. Что, если его отношение к ней окажется холодным, сдержанным? Ведь он столько испытал, может, кое-что из того, что их связывало когда-то, теперь забыто. Нет, он должен хорошо помнить обо всем, что они пережили вместе. Должен, хотя с тех пор прошло более десяти лет.

Янко неторопливо огляделся, поправил ремень на гимнастерке, лицо его стало серьезным.

— Послушай, Милка, — сказал он почти шепотом, как будто опасаясь, что и у деревьев есть уши, — я хотел бы с тобой поговорить.

Она украдкой бросила на него взгляд из-под длинных ресниц, нежных как пух, и опустила глаза. Янко легонько взял ее за локоть и указал взглядом на противоположный склон, покрытый гвоздиками и маргаритками.

— Пойдем посидим там. Хорошо?

Она согласно кивнула и пошла перед ним. Теплый ветерок трепал ее пестрое платье в цветочек и льняные волосы. Тени елей, раскачиваемых ветром, легли на полянку. Над ними грациозно пролетела сорока с длинным веерообразным хвостом, блеснула, как жар-птица, в солнечных лучах, падающих через густые кроны елей, и исчезла в полумраке леса.

Милка робко села, загорелые руки положила на колени, едва-едва прикрытые платьицем, откинула голову назад.

— Как хорошо, что ты вернулся, — произнесла она одним духом, и ее лицо покрыл румянец.