Иван Днестрянский - Раненый город

— Почему здесь снова полиция?!

— Кто так решил? За что воевали? Чтобы здесь был румынский суд?

— Я, — отвечаю, — решения нашего руководства не комментирую. Когда их принимали, нас не спрашивали. Поэтому ничего пояснить не могу. А нам по делу надо пройти. Расследуем мародерства, совершенные этими самыми полицаями. Потом — пожалуйста, никого не пускайте. И нам, и городу только лучше будет!

Толпа расступается, и мы проходим в прокуратуру. Там без проблем получаем необходимые санкции. Шлепая на бумаги печати, прокурор поглядывает в окно.

— Ну и правильно! — говорит он. — А то балаган какой-то. Ставить подпись, печать на документы, по которым они, не дай бог, из Тирасполя или Рыбницы кого-то выкрадут или арестуют, и оправдывайся потом, что не верблюд!

— Так не надо их было даже на порог пускать! Выгнать, и все тут! У вас же полицейские автоматчики с миротворцами, как у нас в комендатуре, за плечами не стоят!

— Да ведь инструкции…

С недавних пор в гробу я видал эти инструкции. С подписанными и заверенными печатью постановлениями выруливаем обратно, сквозь живой коридор. По дороге говорю Витовту:

— Правильно делают. Да только нет добра без худа. Носом чую, народный гнев против этого идиотизма приведет к тому, что все дела в городе будут наши. А полицейские следаки будут в потолок плевать, пока к нему все мухи не приклеятся.

— Ну и ты не работай!

— Я сильно и не работаю. Особенно там, где всякую чушь на наших позаявляли или вообще никаких концов не углядишь. Где полицейские и волонтерские художества, там могу и порасследовать.

— Для удовлетворения?

— Для политики. Не удалось застрелить, так говном обмажем. А вообще-то не люблю я, знаешь, эту следственную работу. Просто податься было некуда.

— Ну я же и говорю, для удовлетворения!

Начали с дальних и самых бесперспективных обысков. Миротворцы весь день маются в автобусе. Я с Семзенисом, Гуменюком и прочими случайными подручными перерываем на санкционированных адресах рухлядь. На тех, где есть хозяева или дверей нет. Там, где цело и закрыто, не лезем. Пыль и духота. Знойным даже для южной Молдавии выдался в этом году август. По спинам течет пот. Часам к пяти нам все это надоедает. Миротворцы уезжают в комендатуру, предварительно подбросив нас ближе к гостинице. Остальная работа до завтра подождет. Даже рабочую папку нести противно. В ней — ничего, кроме грязных от копирки протоколов и случайно найденного среди рухляди короткого куска ленты с патронами к КПВТ. До гостиничного душа и относительной прохлады ее номеров нам осталось шлепать квартала три…

— Здравствуй! Здравствуй! — доносится сбоку чей-то приветливый голос. Смотрю, а это в затененной лоджии первого этажа стоит инвалидная коляска, из которой радостно машет нам рукой молодой парень. Полнота, характерные лицо и разрез глаз. Инвалид детства, большой ребенок… В конце военного лета ему выпала радость без страха дышать свежим воздухом, сколько позволят мать или соседка-сиделка. Приветливо машу в ответ. Потом еще раз оглядываюсь. А он уже ждет новых прохожих и тянет ко рту большую краюху хлеба с колен. Хлеба, слава Богу, теперь снова достаточно.

Гуменяра на ходу лениво обмахивает потную физиономию подобранным где-то журналом, создавая перед носом подобие ветерка.

— Грязища! Жарища! Купаться хочу! И пива! Ну почему я сейчас не у себя в Кривой Балке… — сокрушается он.

— Что, Серый, — подкалываю его, — устал нюхать одеколон «ляжка потного индейца»?!

— Б-р-рр! — Гуменюк делает обиженную и брезгливую гримасу.

Семзенис хохочет. Ему понравилось про одеколон.

— Ладно, ладно! Я вам это еще припомню, — издали грозит подчеркивающий свою обиду набором дистанции Гуменяра.

По причине теплового удара он сейчас ленив и обездвижен. Тут улавливаю истекающий откуда-то не сильный, но особо противный запах разложения. Где-то рядом труп слишком мелко зарыт. Были бы в комендатуре специальные приборы-трупоискатели, по городу вагон тел можно накопать…

— Тьфу!

— Ребята, шире шаг! Ходу отсюда!

В тот же вечер патроны у меня отобрал Достоевский. «А ну покажь, — говорит. — О, так я и знал! МДЗ, мгновенного действия зажигательные… Ну, замок, я их у тебя изымаю. Не то себе же пальцы порвешь. А пару БЗТ оставь себе по доброте моей душевной…

Наутро большой группой делаем обыск в «шестерке». Ради такого интереса поднялись все, кто мог. Заходим в парадный вход общежития и распределяемся по этажам. Осмотр здания изнутри настраивает на унылый лад. Оно пострадало значительно меньше, чем наши дома напротив. Не было пожаров. Сквозные пробоины в торцевой стене единичны, только там, где пули нашего крупнокалиберного пулемета попали в швы. Там, куда разок шарахнул Колос, выбита часть внутреннего простенка. И это все! Вопреки нашим мечтаниям, обстреливавшие нас отсюда националисты не подвергались такой же опасности, как мы. Уж если не только ГОП, но и это одно из самых обстреливаемых с приднестровской стороны зданий выглядит так хорошо, то я понимаю, почему все национальное воинство, кроме разумной части ОПОНа, так бесшабашно и охотно по нам стреляло. Эх, была бы у нас хоть одна «Шилка», если бы сохранилась бээмпэшка с ее гладкоствольной пушкой, если бы умнее использовали «КамАЗ»… А боеприпасы? Неделями ни черта не было!