Генрих Гофман - Герои Таганрога

— Днем у самого берега меня матросы с катера заметили. Подплыли, выволокли из воды. Кто такой? Откуда? Я им все рассказал, попросил в штаб к начальству доставить. Они меня перво-наперво покормили, бельишко помогли выжать и подсушить. На берег доставили, только не в штаб я попал, а в особый отдел. Тут-то и начались мои муки. Хоть кол на голове теши. Я им о нашем подполье рассказываю, а они знай одно твердят: шпион, вражеский лазутчик, рассказывай, кем послан, с какими целями.

Три дня допытывались. Я им одно, они мне другое. Отвезли в трибунал. А там быстро. Пятнадцать минут — и приговорили к расстрелу. Два дня в ростовской тюрьме продержали. Ночью перевезли в какой-то товарный вагон на железной дороге. Там еще человек сорок арестованных. На мое счастье, немцы бомбить эшелоны стали. Наш вагон набок свалился. Выбрался я из-под обломков, убежал в ночь. Пошел на северо-запад. Возле Матвеева Кургана через фронт перебрался. Больше недели до Таганрога топал. Только к рассвету домой пришел. Побрился, переоделся — и сюда. Вот он, весь я перед вами. Хотите — верьте, хотите — нет.

После минутного молчания Каменский взял с подоконника стакан и протянул Василию:

— Принеси еще водички. В горле все пересохло.

И опять он звучно пил большими глотками. И Морозов и Афонов пристально смотрели на него, пытаясь понять то, что услышали. Вдруг пустой стакан выскользнул из руки Каменского и, упав на пол, не разбившись, покатился в сторону.

— Ладно, иди домой, отдыхай, — буркнул Василий, поднимая стакан.

Каменский тяжело встал с табуретки. Когда он вышел, Василий спросил:

— Ну, что скажешь?

— Не верю. Тысячу раз пусть рассказывает эту байку, все равно не верю. Давай размышлять здраво. Допустим, его действительно приняли за предателя, но ведь он отрицал это. Неужели только по подозрению его приговорили к расстрелу?

— Ну, а если все же приговорили? Если не разобрались и все-таки решили расстрелять? Что тогда? — Василий не спускал глаз с Морозова.

— Тогда? — переспросил тот. — Зачем тогда отправлять куда-то да еще по железной дороге? Ведь идет война. Расстреляли бы прямо в Ростове.

— Правильно, Николай! Правильно мыслишь. И я о том же подумал. И Пономаренко этот из головы не выходит. Как с пробковым поясом утонуть можно? Мне тут недавно рассказывали, что к нашему берегу советского летчика прибило. Немцы его вытащили. Ни одной раны на теле, а мертвый. Видно, от разрыва сердца погиб или от жажды. Говорят, его на поясе больше месяца в море болтало. От самой Керчи сюда принесло. А Пономаренко почему утонул? Не мог он, по-моему, пояс бросить.

— Да. Это еще одна загадка, — согласился Николай и, немного помолчав, добавил: — Василий, а ты не допускаешь, что их немцы могли поймать? Одного убили, второго завербовали.

— И такой вариант возможен.

Василий встал, озабоченно прошелся по комнате.

— На всякий случай надо принять меры предосторожности, — посоветовал Морозов. — Кого он знает из нашей организации?

— Для явочной квартиры я им давал адрес Пономаренко на Ново-Тюремной, двадцать восемь и дом тестя Каменского по Донскому переулку. А из людей, кроме меня и Кости Афонова, он знает Юрия Каменского, мою сестру Таисию и Максима Плотникова. Больше, пожалуй, никого. Но я просил их передать на ту сторону, что в организации у нас около ста человек народу.

— Может, убрать его, пока не поздно?

Василий вскинул брови, смерил Николая суровым взглядом:

— Ты сейчас сам говорил, что по одному подозрению не могли наши человека к расстрелу приговорить. На каком же основании здесь такое предлагаешь?

— Ты прав, не то я сказал... Просто голова кругом идет. — Морозов смущенно потер рукой лоб. — Он хоть рассказал на той стороне о немецком наступлении?

— Говорит, рассказал, только ему не поверили. — Василий поднес стакан к глазам и через донышко посмотрел на Морозова. — Чужая душа — потемки. Вон через кривое стекло и то лучше видно.

— Нет, Василий, так работать нельзя. Мы должны быть уверены в каждом человеке, обязаны лучше проверять людей. А то на такое важное задание послали человека, а теперь гадаем о каждом его слове...

В самый разгар спора в комнату вошел Михаил Данилов.

— Немцы Севастополь взяли, — взволнованно проговорил он.

Морозов посмотрел на часы. Стрелки показывали одиннадцать.

— Ты что, передачу слушал?

— Какую там передачу! По всему городу фрицы объявления вывесили. Кричат на все лады, что Севастополь пал. Перечисляют, сколько пленных взяли, какие трофеи достались.