Игорь Акимов - Дот

Тимофей перевел дух.

Сколько нужно времени, чтобы танк, пятясь, одолел тридцать-сорок метров? Ну — минута. Если уж совсем медленно (танк пятился осторожно) — две. Но как пережить эту вечность?..

Когда что-то делаешь — легче.

Чтобы убить эти немыслимо растянутые секунды, Тимофей заставил себя разглядывать (ведь что-то же надо делать!) отползающий танк. Танк ему понравился. Танк был ладный, компактный — и в то же время в нем не было неуклюжести, — обычного впечатления, когда видишь танк вблизи. Его линии были легки и лаконичны; в них угадывалась не только целесообразность, но и красота. Сила и пластика большого хищного зверя. Он был создан с любовью. Тот, кто его создавал, несомненно думал и о впечатлении, которое его создание должно производить. О воздействии на подкорку. На душу. Ужас и восторг, рождаемые пластикой большого хищного зверя.

(Опять меня занесло. Опять я должен извиняться: ведь Тимофей не мог думать такими словами; таких слов (даже если он их знал) в его словаре не было. Но он чувствовал именно это. В эти мгновения он ощущал себя охотником на огромного опасного зверя; охотником, у которого только один патрон — одна попытка. Потом — через минуту, через час — если доживет — будут преодоление и работа, но сейчас он заполнял эти последние, бесконечно растянутые секунды неожиданно открывшейся ему красотой.)

Гипноз красоты возник как мыльный шарик, и, к счастью, был столь же недолговечен. Вот так мы любуемся замечательным пейзажем всего несколько мгновений, а затем мы перестаем его видеть: это необходимо, чтобы переварить то, чем гармония нас наполнила.

Тимофей опомнился, даже встряхнулся. Танк был все еще на полпути к цели. Его отполированные дорогами Европы траки уплывали под броневые крылья. Пушка едва заметно шевелилась, принюхиваясь к вершине холма. Командир танка высунулся из башни, изучает ситуацию в бинокль. Оторвался от бинокля, трет глаза; опять смотрит. Вот он наклонился, что-то говорит в танк, наверное, пушкарю…

Тимофей так увлекся подглядыванием чужой жизни, что едва не прозевал момент, когда танк, чуть развернувшись, стал огибать горящую машину.

— Давай!

И схватился руками за наушники, прижимая их поплотней к голове.

Опять вокруг них и внутри каждого из них — в мозгу, в костях, в каждой клеточке тела — взорвался гром, словно само пространство раскололось на куски; но теперь это был уже не тот гром, не то впечатление. Наушники, конечно, смягчили удар; впрочем, куда важнее было иное: красноармейцы были готовы к удару, и уже знали, как оно будет и как пройдет.

Тимофей даже не зажмурился. Он хотел увидеть, куда попадет снаряд — и ему это удалось. Из-под башни танка сверкнул огонь — и танк замер, словно наткнулся на преграду. И опять (да сколько же можно?! почему у других все по-людски выходит: сделал — увидал результат; а им почему-то каждый раз приходится ждать…) — наступила пауза. Наверное, что-то происходило внутри танка, должно было происходить! — ведь это же какая силища — 122-миллиметровый бронебойный. И Тимофей ждал хоть какого-нибудь знака — пламени, или дыма, или взрыва, — что подтвердило бы успех. Но ничего не происходило. Танк стоял целехонький. Ну — влепили в него снаряд… так ведь на то и бронируют танки, чтоб их не всяким снарядом можно было раскурочить!.. Тимофей уже смирился с неудачей и ждал, что сейчас танк сдвинется, перевалится через кювет и поползет прочь от шоссе, как вдруг из башни снова высунулся командир (оказывается, Тимофей прозевал, когда командир исчез в танке; возможно — в момент попадания снаряда). Танкист стал вываливаться наружу, сползать с башни вперед руками, цепляясь за броню. Наконец скатился на землю и опять пополз на одних руках, и хотя Тимофею не было видно, что у немца случилось с ногами, надо полагать, досталось им крепко, потому что ноги тянулись за ним, как груз, а он все полз на руках прочь от танка, к кювету, и кричал беспрерывно, может, одно только «А-а-а!..» — судя по тому, как у него был вывернут рот. Но из дота его не было слышно: все-таки расстояние приличное, верных полкилометра, да и моторы там ревели вовсю, десятки мощных танковых движков, да и уши после второго выстрела были все еще заложены. Тимофей сглотнул несколько раз, чтобы выбить пробку, но не помогло.

Больше из танка никто не вылез, а затем изнутри его рвануло вверх высоким столбом, и лишь тогда по-настоящему загорелось.

Две снарядные гильзы еще чадили на клепаном полу каземата.