Анатолий Марченко - Звездочеты

До леса было рукой подать — от дачи его отделяло неширокое поле, по которому шагали, расставив длинные, как у цапель, ноги столбы электролинии. Слева солнце золотило купол островерхой, будто вознамерившейся добраться до самого неба, церквушки. В огородах люди копали картошку, стараясь управиться до непогоды. Было безветренно, и все вокруг — и лес, и деревья, и устремленные к деревушке рельсы железной дороги, — все было умиротворенным, тихим и неброским, похожим на людей, расстающихся в спокойном мудром молчании.

Пока они шли к лесу, даже Тимоша притих — так его обуздал и окрутил этот негромкий осенний день. Тимоша лишь приостанавливался, восхищенно оборачивался во все стороны, качал головой, не переставая удивляться. И только когда они углубились в лес, вдруг, сказал искренне и недоуменно:

— Братцы, а мы все куда-то едем, летим — в Африку, на какие-то архипелаги, к черту на кулички, ищем чудо, а оно — да вот же оно, братцы, один шаг до него, всего один!

— Я тоже всегда восхищаюсь красотой русского леса, — сказал Курт.

Тимоша резко обернулся к нему:

— А вот с тобой, дорогой собрат по классу, я не о природе хочу говорить. Давно знаю тебя, а все недосуг было спросить: да как же вы, братцы мои, Германию Гитлеру подарили? Как позволили ему рабочий класс оседлать? Куда вы-то смотрели, антифашисты? Проворонили, одним словом.

— Перед твоим приходом я популярно все это объяснял товарищу Максиму, — сказал Курт.

Судя по тому спокойствию и даже невозмутимости, с какими прозвучали его слова, Курт не обиделся на Тимошу, но Максим заметил, что по лицу его скользнула тень.

— Ты только в бутылку не лезь, — добродушно пророкотал Тимоша. — Я человек военный, рублю напрямки, мне в кошки-мышки играть несподручно. А только еще долго историки будут голову ломать: как это Гитлер целую нацию одурачил? Да еще на разбой снарядил. Ведь, братцы мои, пока мы здесь лесным воздухом ноздри раздуваем, его генералитет за схемами сидит, стрелами нашу границу насквозь прошивает и слюнки алчные глотает. Воевать нам, Петенька, рано или поздно с Гитлером придется. Может, оттого мне каждый такой вот денек — как дорогой подарок. Войны не миновать, а вот тыл свой ты, братишка Курт, должным образом не подготовил. Мы вот красноармейцам на политзанятиях говорим: «Если фашисты полезут, немецкий рабочий класс, движимый чувством интернациональной солидарности, ударит им в спину». Дословно передаю. А ты мне, Курт, в том гарантию даешь?

— Гарантии я выдавать не уполномочен, — улыбнулся Курт.

— Вот и в кусты! — удовлетворенно, будто и не ждал иного ответа, подытожил Тимоша. — Ну, бог с тобой, давай лучше грибы искать. Кто первый боровичка сыщет — приз.

— Ты так и не сказал, куда тебя назначили, — напомнила Катя.

— «Дан приказ — ему на запад», — пропел Тимоша. — А населенный пункт на почтовом штемпеле узришь, если письмо соблаговолю отписать. Да и какое значение это имеет — запад, он и есть запад. Не все ли равно мне, молодому, неженатому!

— Пора бы уж и жениться, — бодро посоветовал Петя. — Великое благо — семейная жизнь!

— Так уж и благо! — фыркнул Тимоша. — На свадьбе, черти, задумали гульнуть?

— Гриб! Белый! — пронзительно завопила Жека, высоко подняв над головой ядреный, крепкий боровичок. — Дядя Тимоша, мне приз!

Тимоша подхватил ее на руки, взметнул ввысь.

— Вот он, твой приз! Дарю! — проникновенно воскликнул он. — Вот это небо огромное — дарю! Солнце, что в небе, — дарю! Лес! Птиц, слышишь, поют, — дарю! Принимаешь подарок, малышка?

— Принимаю! — радостно отозвалась Жека.

Тимоша еще долго нес ее по бесконечной просеке, высоко подняв над собой.

Ничто в жизни — будь то простой камень или мозг человека, былинка в поле или метеор в космосе — не разрушается и не гибнет случайно. Моменту разрушения, пусть даже внезапному и мгновенному, предшествует длительный процесс накопления элементов, порой вначале вовсе неприметных, но несущих в себе разрушающий заряд.

Эта мысль пришла в голову Легостаеву, и он невесело усмехнулся: оказывается, самые простые истины неожиданно, в зависимости от обстоятельств, становятся для человека ценными, открываясь какой-то своей самой главной, вроде бы незаметной прежде гранью. Это открылось ему в те минуты, когда он подумал о своей, теперь уже, видимо, окончательно разрушенной, семье. То, что он с таким спокойствием и даже равнодушием рассказывал об уходе жены Максиму и Ярославе, было для него своеобразным щитом, спасением, горячим желанием не обнаружить перед другими людьми той бури чувств, которая бушевала в его душе и которую ничем нельзя было успокоить.